Одиссей Фокс

– В чём?

– Что это она моя будущая жена и мать моих будущих детей.

– Папа… но ты загоревал! Разве ты не рад, что этот глаз и для меня?

Лорд-хранитель помолчал.

– Рад, потому что ты мой наследник. Но боюсь, что однажды этот глаз станет причиной опасности.

– Какой?

– Что за ним придут те, кто сможет его забрать.

– А мы им не отдадим. Мы победим их, как победили геранский флот!

– Мы не всех сможем победить, сын, – тяжело ответил отец. – Но я хочу, чтобы ты взял глаз древних. Отныне ты будешь носить его.

– Хорошо, папа! Но что, если его увидят? Ты будешь меня ругать?

– Он обладает силой незаметности. Его не различает читающее поле или волновой скан, на него не среагируют развед-боты и контуры безопасности. Его нет ни для какой техники, он словно невидимка. И даже если кто-то чужой будет смотреть на глаз древних в упор, он его не заметит. Не обратит внимания. Как будто его нет.

– Значит, его видят только те, кто должен носить?

– Да.

– Я понял, папа. То есть, я исполню твой приказ, мой лорд.

Оберон вздохнул, и его рука невесомо коснулась плеча сына.

– А ты расскажешь мне, для чего мы скрываем этот глаз и для чего его носим?

– Расскажу, но потом. Когда ты станешь старше.

– А почему не сейчас?

– Потому что сейчас тебе рано знать. Просто носи его.

Сайны, дети прошлого, облетели всю галактику и оставили лишь на нескольких планетах свои знаки. Их храмы рассыпались в прах, когда кто-то находил их дар. Но за три поколения Ривендалей и за годы, прожитые самим Фоксом, люди не нашли ответа: почему и для чего сайны оставили на их планете своё наследие.

Отец знал что-то ещё, и не успел рассказать ему. Долгие годы Одиссей не имел никакой возможности узнать, что именно – до тех пор, пока не нашёл Сердце сайн.

«Неужели это возможно?» Подумал Фокс.

Тьма сжималась и душила его, но вдалеке светили мириады звёзд. Он был не один против тьмы и забвения, повсюду в космосе мерцала надежда.

– Готовьте врата!

Подданные кричали и сновали вокруг в спешке, ветер оглушительно ревел, сбивая с ног. Родной мир, всегда красочный и безмятежный, сейчас был накрыт багровой пеленой, казался чужим и неправильным.