Жонглер и Мадонна

Как раз назрела необходимость поменять будильник, но Иван все откладывал покупку – оказалось, что в башенке его прекрасно будит солнце.

И в тот день оно тоже исправно его разбудило.

Несколько секунд он пролежал, улыбаясь. Потом первым же движением включил Мэгги.

– Аве, Мария… Аве, Мария… – принялся повторять на все лады высокий и скорбный женский голос. Эта молитва настолько не соответствовала утру и солнцу, что Иван немного перемотал ленту и успокоился на грациозном ричеркаре. Затем он встал, потянулся и подошел к открытому окну.

Там, за немытым окном, вовсю разгулялся горячий свет. Иван раздернул шторы. Две широкие золотые волны залили комнату. Башенка поплыла в невообразимо голубое небо.

Выбежав на улицу, Иван прямо с гостиничного порога ухнул в огромную лужу – еще вчера ее здесь не было. Лужа нестерпимо сверкала. Тротуар у гостиницы был огорожен – таяли гигантские сосульки.

Иван не заметил, как добежал до цирка.

Страшно хотелось работать.

Он уже направился было в гримерку, но вспомнил, что нужно довести до конца одно важное дело.

Лицо его мгновенно приняло обычное недовольное выражение. Мало того, что всякие бытовые заморочки раздражали Ивана, так он еще терпеть не мог выступать в роли просителя.

Выключив Мэгги, Иван кивнул вахтерше и направился к кабинету главрежа.

* * *

Главреж был в кабинете один. Он с кем-то весело и громко говорил по телефону, правой рукой держа трубку, а записывая почему-то вкривь и вкось левой.

Поздоровавшись, но не получив приглашения сесть, Иван демонстративно остался стоять, даже не делая вида, что разглядывает от скуки фотографии на стенах.

– Помню, все помню! – вдруг радостно сообщил ему главреж, прикрыв трубку ладонью. – Завтра же уладим!

Из чего Иван понял, что о нем в очередной раз забыли.

– Если сегодня же не будет вызван художник, я вечером не работаю, – спокойно заявил Иван.

– Тогда, голубчик, инспектор манежа попросту напишет на тебя докладную… – начал было главреж с благодушной улыбкой, но тут же и осекся – такой пристальный и тяжелый взгляд ощутил на себе.

– Я не по пьяной лавочке костюм порвал, – только и сказал Иван, гася свой испытанный в неурядицах взгляд.

Выглядел-то он не очень внушительно – высокий, тонкий, да еще на виске светился багровый, рваный, плохо заживающий и не поддающийся никакому гриму шрам. Сознавая это, Иван выучился внушать к себе почтение подчеркнутой немногословностью и сурово-уверенной повадкой.