День счастья – сегодня!

 – Берг встал и оперся руками о стол. – Илья, пойми, я пригласил тебя к себе не для того, чтобы читать нотации. Это штука дешевая. Поверь, я искренне хочу помочь тебе, твоей жене и, в конце концов, твоему ребенку.

– М-м-м…

– Прошу, не перебивай. Я видел фото в твоем бумажнике, когда ты искал свою визитку, – набирал обороты толстяк. – Просто расскажи все то, что ты говоришь себе, мне, а уж я, будь уверен, знаю, что с этим делать.

Надо же, какой напористый этот толстячок. Как ловко он окутал меня своей паутиной, даже не знаю, как выбираться.

Пошлешь – обидишь, ведь об искренности поет. Соглашаться… Черт, неохота.

Психологи эти… Ну чего они понимают? Сами небось пьют не просыхая, а туда же – других жить учить пытаются. Господи, что же делать-то?

– Решайся! – резанул толстяк.

Да ты, я смотрю, прямо мысли читаешь. Я снова полез за сигаретами.

– Пять минут, Илья, – сказал толстяк, после чего, поиграв пультом, вышел из комнаты.

Нет, я с ним с ума сойду. Ну надо же было. Притормозил бы вовремя, и ничего бы не было, а теперь… А с другой стороны, что я теряю? Ну послушаю, что этот проныра скажет.

Ну заплачу ему за это сколько скажет, и все. А дальше пошлю все далеко-далеко и забуду как о кошмарном сне. Решено? Решено. Давай, Олег Генрихович, прорабатывай.

И в тот же миг как по сигналу зашуршала дверь, и Берг вновь занял свое место.

– Давай, Илья, доверься мне и рассказывай все как на духу, – сказал толстяк, и его лицо выразило полную сосредоточенность.

– Да начинать-то в общем-то не знаю с чего.

 – Я действительно не знал, как и о чем говорить. – Тридцать три года. Женат. Дочке два года. Бизнесмен. Собственная лизиноговая компания «Корсо». Может, слышал?

Толстяк кивнул, и я продолжил:

– Что еще? – Я перевел дыхание. – Разве мало для счастья?

– Не знаю. Ты мне скажи, – пожал плечами толстяк.

– А я тоже не знаю. Такой ответ может быть? – Я уставился на него. – Я не успел его почувствовать. По каким-то там причинам мне отказали. Помахали перед рожей, а потом пнули под зад коленом.

Все, дружище, свободен.

– Что ты имеешь в виду? – произнес Берг. – Я не совсем понимаю.

– Не понимаешь? Так слушай, если хочешь, конечно, – повысил я голос.

– Я весь внимание, – сказал толстяк, и от его спокойствия мне стало еще хуже.

– А тут и объяснять-то нечего. Все дело в страхе – я боюсь жить! – закричал я. – Точнее, боюсь не жить. Боюсь за свою жизнь. Ни за чью-нибудь, только за свою. Исключительно.