Большие снега

Есть огромное число вполне профессиональных стихописцев, выучившихся грамотно подбирать рифмы, многие из них даже попали в учебники, но вся беда в том, что стихи их к Поэзии не имеют никакого отношения – это всего лишь та самая пресловутая проза, лишь по недоразумению записанная в рифму.

Повторюсь: настоящие стихи невозможно переложить на прозу.

При этом неважно, каким размером они написаны – ямбом или расшатанным дольником, или вовсе лишены какого-то очерченного размера, даже рифмы. Стихи – всегда сами по себе.

Илистые прыгуны возятся в водах отлива,

Малаккский пролив придавлен тысячетонной жарой,

в небе беззвучном оранжево-огненный рой —

атомный взрыв, прожигающий чрево мира…

Боже, как странно, как долго стоят года,

сердце сосет злая рыжая дымка,

если тут что-то и движется,

то, конечно, только вода – тысячетонная невидимка…

Или этот верлибр:

Я – как ветка.

Имею собственные колебания,

а раскачиваюсь вместе с деревом.

Боюсь однажды увидеть

отрубленную ветку

или голое дерево.

Стихи Геннадия Прашкевича версификационно совершенны. Они виртуозны, отточены. Не знаю, как относится Геннадий Прашкевич к творчеству Леонида Мартынова, но мне всегда казалось, что мартыновский стих близок ему – не только виртуозной техникой, но самим духом.

Дым из труб,

а тропа снежная.

Нежный и грубый,

но больше нежный,

я прихожу в незнакомый дом,

в дом, где мне каждый угол знаком…

Для меня, давно пытающегося в душе примирить поэтические традиции классики и авангарда, особую привлекательность лирике Геннадия Прашкевича придает ее открытость.

В этой книге легко обнаружить и вполне классические, даже постакмеистические стихи, и формальные, в лучшем смысле слова, эксперименты, идущие от русских футуристов, и утонченный верлибр, и восточную минималистичность, и медитативные погружения в историческое и мифологическое пространства, характерные для поэзии балканских стран. Но главным все равно остается то, что стихи Геннадия Прашкевича – это подлинная Поэзия, чистая, искренняя, снежная, мудрая.

Женщины,

которых мы покидаем внезапно,

совсем внезапно, даже не по своей вине,

остаются не в прошлом, а в некоем странном завтра,

как портрет, что выставлен за стеклом в окне.

Города,

которые мы оставляем сразу,

именно сразу, мучаясь и себя кляня,

остаются всегда тоской и вечной заразой,

в бездне грохота и огня.