Чустя

– А чего не позвонили то?

– Да, кто ж его знает… Как-то не до этого было… Да и уроки у тебя!

– Так, ясно! Я в больницу! Ты со мной?

– Нет, милая… Я не могу в больницу. Я лучше тут подожду хороших вестей. А ты беги, беги…, – она гладит меня по плечу, – И не забудь мне позвонить, как все узнаешь…

***

Я подхожу к палате и заглядываю в приоткрытую дверь. Мама лежит на кровати, такая бледная, такая грустная, но живая! Я облегченно вздыхаю. Рядом сидит папа. Я впервые вижу его таким. На нем нет лица.

Он смотрит на маму с такой болью в глазах и что-то негромко ей говорит. Она кивает в ответ и грустно улыбается ему.

– Подслушивать не хорошо! – выстреливает мне в ухо одну из своих забористых фраз Даня.

Я вздрагиваю от неожиданности, а он бесцеремонно проталкивает меня в палату.

– Смотрите, кого я нашел под дверью! – почти хохочет он.

Вот, вроде бы умный парень! А такой дурак! Неужели он не видит, что происходит что-то плохое? Неужели ему нет дела до того, что мама только что чуть не погибла? Что за бесчувственность? Откуда столько цинизма?

Едва мы с братом оказываемся по эту сторону двери, родители замолкают, глядя на нас.

– Мамочка, – я бросаюсь ей на шею и начинаю рыдать, – Мамочка! С тобой все хорошо?

– Не волнуйся, милая, – она прижимает меня к себе и нежно гладит по голове, – Со мной все будет в порядке. Я просто очень устала!

– Как же ты могла? – спрашиваю я, заглядывая ей в глаза, – Как ты могла захотеть оставить нас одних??? Зачем?

– Прости меня, – говорит она, пытаясь скрыть горечь в голосе, – Прости родная! Я была не права… Я так больше никогда не поступлю!

– Но я не понимаю! Почему? Ты же была такая веселая в центре, мы так хорошо провели время… А потом…

Она не отвечает мне.

Смотрит пристально на отца с немой просьбой во взгляде.

– Так дети, – тут же вклинивается он, – Маме нужно отдохнуть! Давайте, вернемся сюда завтра! На выход! – командует он, – Шагом марш!

И мы повинуемся.

Я еще раз крепко прижимаюсь к маме, она аккуратно смахивает мне слезинку с щеки, и мы втроем, во главе с полковником Смирновым, покидаем палату.

– Пап, – говорю я, едва мы оказываемся в коридоре, – Ты только не волнуйся, ладно…

Он останавливается резко, поворачивается ко мне и сверлит меня своим самым жестким, самым тяжелым взглядом. По моей спине бегут мурашки, и я понимаю, что не могу ему сейчас это сказать. Да, и не время… Только слово не воробей.