Смерть ради смерти

Голос принадлежал Юре Короткову, Настиному приятелю и коллеге, который сделал ее своей наперсницей и постоянно делился любовными переживаниями, недостатка в которых у него не наблюдалось.

– Не могу, – ответила она через дверь. – Я переодеваюсь.

– Да ладно тебе, открывай, я смотреть не буду, – настаивал Коротков.

– Перебьешься, – спокойно сказала Настя, доставая из шкафа форменную юбку, рубашку и китель с майорскими погонами. Плохо, что туфли придется надевать на босу ногу, но выхода нет, она никак не могла приучить себя носить в сумке запасные колготки.

– Ну, Ася, – ныл под дверью Коротков, исступленно дергая ручку. – Я лопну, если не поделюсь с тобой.

– Да подожди же минутку, – рассердилась она. – Ночь терпел, так еще чуть-чуть потерпишь.

– Не ночь, – продолжал препираться Юра, – я только что узнал и сразу к тебе помчался. Это по Галактионову. Ну, откроешь?

Дверь немедленно распахнулась. Когда дело касалось работы, Анастасия Каменская забывала о приличиях, и сейчас она предстала перед Коротковым в форменной серой юбке, легкомысленной белой футболке, с босыми ногами и голубой рубашкой в руках.

– Заходи быстрее, – шепнула она, снова запирая дверь. – Выкладывай, что там стряслось.

– Колобку только что звонил Костя Ольшанский по поводу Галактионова. Я у него в кабинете был, своими ушами слышал.

– Ольшанский? – удивилась она. – А он тут при чем? Дело Галактионова у Игоря Лепешкина. Или они что-то переиграли?

– В том-то и дело. Насколько я понял из реплик Колобка, у Кости совершенно по другому делу образовался выход на Галактионова.

– Юрка, ты настоящий друг. Только боюсь, Костя меня адресует далеко-далеко. Ты же знаешь его хамский язык. Застегни мне галстук, пожалуйста.

– Слушай, я только сейчас заметил: а чего это ты форму нацепила?

– Сапоги промочила насквозь, и джинсы мокрые чуть не по колено.

– У тебя с Костей плохие отношения? – поинтересовался Коротков, открывая форточку и закуривая. – С чего это ты боишься ему звонить?

– Отношения нормальные, просто хамов не люблю.

– Очень ты трепетная, подруга, при нашей-то работе надо быть попроще.

– Он мне Ларцева простить не может. Да я и сама себе простить не могу.