Камуфлет

Были тут пристав III Казанского участка Вильчевский, трое городовых, чиновники полиции для ведения протокола, фотограф полицейского резерва и сыскная полиция: господин Ванзаров, ротмистр Джуранский, дежурный чиновник и, безусловно, эксперт-криминалист.

Столько народа в воскресное утро поднял на ноги слуга: прибежал в участок и заявил, что с князем что-то стряслось. Что именно – сказать не мог, потому как двери спальни закрыты, держит их лакей, никого не подпускает, при этом орет истошным голосом, как самка, потерявшая детеныша.

На беду иного обитателя вверенного участка полиция, может, и не станет поднимать в ружье столько сил, но славное имя Одоленского призвало.

Только с последним шагом вышла заминка. Полиция ожидала, что сыскная войдет первой, а Родион Георгиевич предоставлял эту честь приставу. Отчего в спальню не вошел никто. Прислуга и вовсе жалась напуганной стайкой.

– На что ставите? – с любопытством шепнул Лебедев. – Нож? Топор? Пуля? Или яд?

Родион Георгиевич промолчал.

Тянуть далее становилось неприличным, Вильчевский грозно нахмурился и взял на себя тяжкую миссию отворить дверь.

Зато первым проник Ванзаров.

Занавесы пропускали мало утреннего света, но с порога спальня выглядела исключительно мирно: посредине комнаты чайный столик с сыром и вином, по креслам разбросаны предметы вечернего туалета модного мужчины, впрочем, в естественном беспорядке, мебель, ковры, вазы и прочие украшения на своих местах. Сам князь тихо почивал в роскошной кровати под одеялом, несколько неестественно повернув голову на подушке.

На всякий случай пристав громко кашлянул и даже позвал их светлость по имени. Но Павел Александрович ранних гостей не приветствовал.

– А позвольте-ка мне… – заявил Лебедев, приблизился к постели и непринужденно поднял одеяло.

Необъятное пятно переливов бурого, красного и черного цветов расползлось по шелковой простыне, отпечатавшись на пододеяльнике. Красивое тренированное тело, совершенно обнаженное, покоилось в нем, как бабочка в коконе.

Пятно заползло на подушку, окружив голову князя ореолом темного сияния. Картина хоть и трагическая, но прекрасная, сразу приходят мысли о единстве жизни и смерти и прочая чепуха. Но наслаждаться философским смыслом мешала одна неприятная деталь: шея князя. Вернее, ее отсутствие. Вместо изящного органа зияла дырка с рваными, вывороченными наизнанку краями плоти.

Лебедев, как профессиональный циник, от души порадовался такому редкому экземпляру.