Камуфлет

Прежде чем самолично постучать в дверь, дюжий парень под два аршина с вершками мелко перекрестился и приник ухом к замочной скважине. Он услыхал лишь свист, который будит в ушном нерве абсолютная тишина. Лакей собрался с духом и ткнул костяшками в дверную панель…

Ничего.

Ударил сильнее.

Опять ничего.

Более от ужаса, что перешел дозволенное, дернул медную ручку.

Дверь открылась бесшумно. Утренний свет слабо пробивался сквозь плотно сдвинутые шторы, в спальне сделалось сумеречно по-зимнему.

Бирюкин засунул в проем голову и позвал:

– Сэр… Ваша светлость… Павел Александрович…

Тщетно.

Из последних сил верный слуга шагнул в комнату и, нащупав рычажок, включил электрическое освещение.

Павел Александрович почивал в собственной постели, повернувшись на бок, уютно укутавшись одеялом.

В другом доме слуга с облегчением удалился бы: «Почивает барин, и слава богу, пусть дрыхнет хоть до обеда, хлопот меньше!» Но для слуги в английском духе такое равнодушие преступно.

Бирюкин на цыпочках приблизился к огромной кровати.

Князь спал так мирно, что и дыхания не слыхать.

Стараясь не думать, на какую дерзость идет, лакей шевельнул барина за плечо.

Павел Александрович покорно перевернулся на спину.

Вольноопределяющийся кавалерии заорал по-бабьи, истошно и беспомощно.

Августа 7-го дня, лета 1905, девять утра, +21 °C.

Летняя дача в Озерках

От удивления Глафира едва не выронила чашку: ее величество снизошло к утреннему чаю.

Дочки, измазанные кашей, радостно завизжали, но госпожа Ванзарова буркнула что-то строгое и уселась на дальнем конце стола, не глядя ни на кого. Хозяйка дома, всегда гордившаяся силой женского духа, пребывала в угнетенном настроении, а под раскрасневшимися глазами очертились бессонные синяки.

– Сонечка, чайку с медком? – заботливо, как ни с кем, спросила Глафира.

– Ах, няня, оставь меня в покое, – Софья Петровна отшвырнула вилку. Без Родиона Георгиевича они общались как в детстве: заботливая кормилица и ненаглядное дитятко.

Глафира быстро спровадила Олю и Лелю в сад, сама присела к воспитаннице, взяв изнеженную ручку в шершавые, теплые ладони.

– Что, душенька, поссорились? То-то я гляжу, господин наш дома не ночевал, каков герой. Так это ничего, вернется как миленький.

– Няня, ты ничего не понимаешь! – почти крикнула Софья Петровна.

– Так расскажи, сними тяжесть с сердечка, полегчает.