Пущин в селе Михайловском

Младшая же сестра (от второго брака), подросточек Машенька, прикорнула на скамеечке у ног Евпраксии Николаевны и, положив растрепанную головку с косичками к ней на колени, не отрывала глаз от молодого гостя, в ожидании, что-то он опять сострит или расскажет, чтобы посмеяться.

Гость этот был ближайший сосед их, Александр Сергеевич Пушкин, навещавший их чуть ли не каждый день из своего сельца Михайловского. Но оживленное настроение уже оставило Пушкина: он сидел с понурою головой в каком-то грустном раздумьи.

– У вас, Александр Сергеевич, верно, опять стихи на уме? – спросила девочка.

Пушкин очнулся и провел рукой по глазам.

– Стихи? – повторил он. – Нет… Так что-то…

Он взглянул на каминные часы и быстро приподнялся:

– Пора.

Все четыре хозяйки заговорили разом:

– Да куда же вы, Александр Сергеевич? Ведь совсем еще рано: всего девять. Посидите!

– Меня что-то тянет домой…

– А я знаю что! – объявила Машенька. – Вам надо поскорей-поскорей записать хорошенькую рифму, пока не улетела.

– Нет, у меня какое-то внутреннее беспокойство, – серьезно отвечал Пушкин, – точно предчувствие…

– Вечно у вас эти предчувствия и приметы! – заметила Евпраксия Николаевна. – А до сих пор ничего еще не сбылось.

– Кое-что уже сбылось.

– Например?

– Например, предсказание старухи ворожеи Кирхгоф в Петербурге: «Du wirst zwei Mal verbannt sein»[1 - Ты будешь два раза сослан.], и вот я второй раз в ссылке.

– Тем лучше: в третий раз, стало быть, ни за что уже не сошлют.

– Да, двенадцать лет еще впереди.

– Почему же именно двенадцать?

– Потому что та же Кирхгоф предрекла мне смерть, когда мне минет тридцать семь.

– Что за пустяки! – прервала его тут Прасковья Александровна. – Сыграй-ка ему, Зина, на фортепиано что-нибудь веселенькое, чтобы разогнать его мрачные мысли.

– А я знаю, чем его удержать! – подхватила Машенька и захлопала в ладоши.

– Чем?

– Да мочеными яблоками!

– Вот это так, вернее нет средства, – улыбнулась мать.

Девочка вихрем умчалась к старухе ключнице. Но затосковавшего поэта даже перспектива любимого его деревенского лакомства на этот раз не прельстила. Он взял шапку и окончательно распростился. Дамы пошли, однако, провожать его еще до передней. Только что слуга подал ему шубу, как влетела Машенька с полным салатником моченых яблок.