Моя сумасшедшая

На лице Шуста, уже пришедшего в себя, блуждала игривая улыбка: «Может, ему и коньячку теперь, Юлия Дмитриевна?»…

На кладбище Иван Шуст был собран, гладко выбрит, скромно одет и в меру скорбен.

«С одной стороны, – услышала Юлия, – Петр Георгиевич Хорунжий стоял у истоков пролетарской литературы и имел немалые заслуги. Он многого достиг в творчестве, ошибался, искал… – Шуст поправил узел галстука, – но всегда оставался… верен себе. С другой стороны, иначе как малодушием его поступок назвать невозможно…»

Его перебил возглас из толпы: «Холуй!» Юлия поежилась – сейчас грянет скандал.

Скандал тут же замяли: Михася Лохматого, пьяного до икоты поэта, чья-то крепкая рука выдернула из первого ряда и, зажав рот, втащила за спины плотно обступивших могилу людей. Там стояли те, кого она хорошо знала, – тесная кучка, и с ними Казимир Валер, художник. Она не могла не узнать эту худощавую сутулую спину, прямые плечи, длинные легкие волосы, хрипловатый, полный насмешки голос. Руки его летали – как всегда, когда он был нетрезв… Впрочем, Казимира она видела трезвым всего однажды – это было… задолго до Балия.

Муж, будто прислушиваясь к этим мыслям, наклонился к ее уху и негромко произнес:

– Еще пара выступающих, и кончено. Ты как? Не устала?

– Нет.

– Я тебя отвезу.

– Мне нужно повидать родителей. И еще я хотела бы подойти к близким Хорунжего… попозже.

– Только тебя там и не хватало, – Вячеслав Карлович выпрямился. – Не валяй дурака, Юлия. На твоем месте я бы… Как долго они говорят, будто покойнику не все равно… Ладно, поступай как знаешь…

Она чувствовала, что должна подойти к Олесе.

Балий, не дожидаясь конца, уехал. И слава Богу. Теперь она могла хотя бы положить цветы на могильный холм. Гроб опустили, комья глины застучали по крышке под фальшивые вскрики оркестра. Провожающие еще плотнее сгрудились у того места, где теперь предстояло вечно спать Петру Хорунжему.

Прижимая букет к груди, Юлия пошла было туда, но внезапно столкнулась с Казимиром Валером.

– Юля, – произнес он, – здравствуйте. Я неважно вел себя накануне. Нервы. Вот – хочу повиниться.

– Пустяки, – она поискала глазами Олесю Клименко. – Вы сказали самое главное, Андрей Любомирович.