Разгром

Разгром

Казимир Станиславович Баранцевич

«Студент Наташин встал в это утро в состоянии необыкновенного подъема духа и избытка сил.

«Вот что значит быть здоровым, совсем, совсем здоровым, – думалось ему во время умывания при виде крепких, мускулистых рук, – экое, подумаешь, дивное состояние! Так бы куда-нибудь и помчался».

Насвистывая модный вальс, он надевал прекрасно выглаженную рубашку с непомерно высоким, подпиравшим подбородок воротником, щегольскую тужурку с вензелевым погоном путейца и такие нежно голубые панталоны со штрипками, которым мог позавидовать любой жандармский поручик…»

Казимир Станиславович Баранцевич

Разгром

I

Студент Наташин встал в это утро в состоянии необыкновенного подъема духа и избытка сил.

«Вот что значит быть здоровым, совсем, совсем здоровым», – думалось ему во время умывания при виде крепких, мускулистых рук, – «экое подумаешь дивное состояние! Так бы куда-нибудь и помчался».

Насвистывая модный вальс, он надевал прекрасно выглаженную рубашку с непомерно высоким, подпиравшим подбородок воротником, щегольскую тужурку с вензелевым погоном путейца и такие нежно голубые панталоны со штрипками, которым мог позавидовать любой жандармский поручик.

Одевшись, Наташин позвонил: вошла горничная меблированных комнат молодая, бледнолицая девушка в темном платье, белом переднике и с накрахмаленной наколкой в виде кокетливой башенки на голове.

– Катя, если кто меня будет спрашивать, меня не будет дома весь день.

А вот эту записку передайте белобрысому… знаете белобрысого?

– Знаю-с! Кончиками губ усмехнулась горничная.

«И Катя сегодня какая-то эффектная, праздничная! Чёрт возьми, вот и солнце. И как должно быть хорошо на Невском».

Наташин отдал записку, вышел в коридор, Катя подала ему пальто. Он постоял с минуту перед зеркалом, любуясь на свою высокую, молодцеватую, с закрученными черными усиками фигуру и, степенно спускаясь по лестнице, вышел на улицу.

II

Невский был весь в серебре, выпавшего за ночь и освещённого солнцем снега.

Весело с глухим рокотом, поблескивая наверху в проволоке голубыми молниями, проносились вагоны трамвая, круто вздымая снежную пыль, мчались собственные сани. Толпившиеся на тротуарах петербуржцы были неузнаваемы: чем-то свежим, веселым веяло от их зарумянившихся лиц.

Наташин медленно выступал по солнечной стороне Невского, приятно щурясь, вдыхая полной грудью чистый морозный воздух.