Тремориада (сборник)

Улыбка начала потихоньку сползать с лица Па-мы, он внимательней всмотрелся в глаза маленькой.

– Есть ли у вас дома ненужные вещи? – продолжила ровным голосом колобок. – Те, от которых толку никакого? Которые хламом хламятся, о которые в спешке запинаешься, на которые вечно натыкаешься? Ненужное барахло, большое и маленькое, годами пылящееся, повсюду валяющееся?

Голос колобка эхом отдавался в ушах Па-мы.

– А пылью дышать вредно, – назидательно продолжала она.

И он вдруг так ясно вспомнил, словно наяву увидел, как они, будучи с Иннокентием ещё подростками, забрались в подвал и тот, когда Па-ма, по своей неаккуратности, поднял пылищу, зашипел на него:

– Вот! Дыши теперь пылью, дыши!

Да, мысленно соглашался сейчас Па-ма, даже почувствовав во рту неприятный привкус, – дышать пылью вредно…

– Вредные вещи, ненужные вещи… – голос незнакомки доносился откуда-то с высоты.

 – А ведь есть и опасные вещи. Вот, смотри: это Стёпка – отрок пятнадцати лет.

Слова женщины эхом звучали в голове:

– Юный археолог, хоть и рыжий, но «чёрный» копатель.

Звучит громко, а по существу: н у, балбес балбесом! Тащит в дом всякую гадость: от безобидной вставной немецкой челюсти, которая, со временем забытая, начинает пылиться в ящике стола, до вещей откровенно вредных и даже опасных. Мама его…

Па-ма увидел крупную женщину с глазами навыкате.

– Безусловно, умудрённая жизненным опытом больше своего сына. Но и ей ума хватает лишь на то, чтобы избавить своё жилище от опасной вещи. Это, всё же, скорее, даже не ум, а слепой инстинкт.

Что будет с этой опасной вещью дальше, потом, её ничуть не волнует. А мы не такие, нас это волнует.

Па-ма увидел, как крупная женщина с глазами навыкате стоит посреди какой-то комнаты и, вертя головой, как башней танка, громогласно зовёт, должно быть, собаку или кота:

– Бонифаций! Бонифаций! Ну, куда же ты забрался?

Она выходит в коридор, подходит к двери другой комнаты и спрашивает, не открывая её:

– Стёпка! Бонифаций у тебя?

Молчание.

– Стёпка, – зовёт она в очередной раз и открывает дверь в комнату сына. Никого. Вокруг царит полумрак. У зашторенного окна на тумбочке лежат две каски: немецкая и русская. На столе – кусок размотанной пулемётной ленты, рядом – пара ржавых гильз. Видно, что мать относится к этому достаточно лояльно.

– Бонифаций, – на этот раз почему-то шёпотом зовёт она, словно чего-то опасаясь. Женщина медленно подходит к кровати и, опустившись на колени, заглядывает под неё.