Зов. Антология русского хоррора

Дом больных и брошенных стариков-зданий, белых медведей и утопшей в снегах зубастой техники будто уступал сильнейшему: ветры стихали, толстый наст, местами твёрже льда, не давал провалиться, а костры и примусы были жарче обычного.

…

Но иногда, лишь изредка, я слышу вой… Словно плач животного, поймавшего смертельную рану.

По ночам, когда снаружи стихают звуки, и мы с Марком упаковываемся каждый в свой мешок. Тогда сквозь навалившуюся дрёму я слышу ЕГО.

– У-у-у-ум-м-м-м, – доносится издали, с вершин Туманных гор – каменного хребта, что длинным шрамом пересёк восток острова.

Звук растягивается эхом и тает в морозном воздухе, страх вышагивает по телу ногами-иглами и облизывает нутро холодным языком. Тогда я, дрожа, как струночка, выбираюсь из пасти спальника и в темноте палатки нащупываю мешок Марка. Вот он, рядом. Парень протягивает руку, сжимает мои пальцы, поправляет растрёпанные волосы. И этого хватает, чтобы я снова уснула.

«Хорошо, милый.

А затем мне снится сон.

Один и тот же.

Раз за разом. Будто чей-то дурной коготь вычерчивает его в моём мозгу.

Там есть лес, тёмный и густой, как старое болото, а я парю над ним. Ночное небо уставилось на меня единственным белым глазом, и я крепко жмурюсь. Страшно. Сейчас упаду!

Ныряю под кроны ещё сонных деревьев, и грязно-зелёные листья с шумом смыкаются над головой. Внизу, в самом сердце чащи, пахнет гнилью и сыростью, мокрой землёй, дубовым мхом и… разложением.

В этом месте, только здесь, деревья причудливо корявые и голые, скрюченные даже в стволах, будто от стыда перед одетыми в листву собратьями. И мне ничего не остаётся, как послушно идти по тропке, поросшей живым бархатом. Иногда в босые ноги больно упираются осколки желудей и старых веток, а порой куртка цепляется за шершавую кору. Но я иду, уверенно выбирая дорогу, словно знаю это место, словно здесь уже была…

И я была.

Ему некуда спешить. Больше некуда.

Я останавливаюсь, когда различаю спинку бурого кресла. По обе стороны на подлокотниках спокойно лежат дряхлые руки, а над спинкой возвышается седая лысеющая голова.