Борель. Золото (сборник)

В другом углу, в куче шипучей осоки, закашлялся Никита, и слышно было, как потянулась Настя.

Рассвет сероватой струей просачивался сквозь мутные брюшинные окна. В щели простенков врывались звонкие струи ветра, наполняя казарму холодом.

– Ты чего там, комиссар, хрюкаешь? Встал, что ли? И не спал, кажись? – спросил Никита простуженным басом.

Василий вскочил. Черная куча его волос тенью зашевелилась на стене, а под сиденьем заскрипели нары. Никита тоже поднялся и, отыскивая трубку, толкнул Настю:

– Вставай, баптистка! Чего дрыхнешь? Ставь на печку котелок.

Небольшая женщина приподнялась с нар и шатко прошла к печи.

– А чем кормить-то будешь? Вчера все пролакал, язва болотная, – ворчала она. – Только и живем на твою бездонную глотку…

– Не мурмуль! Разживляй печку! – отозвался Никита, шаря по нарам огниво и трут.

Василий красными спросонья глазами смотрел в пол и будто только от слов Никиты очнулся.

– Никита! А кто из наших старых рабочих здесь остался? – спросил он, повертывая голову.

Никита положил трут на камень и стал высекать огонь. Отсыревшая губа не занималась, и он с раздражением начал ударять раз за разом, гоня сплошную ленту искр, пока не зажег.

– Из наших? Да кто?.. Рогожин, Пашка Вихлястый, Алешка Залетов, старик Качура, Ганька Курносый, да так человек десятка три-четыре наскребется.

– А из шахтеров здесь никого?

– Нет, они все на Баяхту утянулись… – и, затягиваясь «самосадкой», взглянул на Василия.

– Да, брат Васюха, порасшвыряла нас эта пеструшка. А жисть-то, жисть-то пришла! Посмотри – в гроб краше кладут.

Никита провел по провалинам щек шершавою, потрескавшейся рукой и засопел трубкой.

– Хотели на Ленские прииски, друг, а на вши, что ли, поднимешься отсюда. Когда партизанили, лучше братва жила, ей-бо! Там не знали, что будет, и ждали чего-то… а тут гнус заедает, и податься тебе некуда. Крышка, Вася, всему.

Голос Никиты задрожал еще сильнее и вдруг захлебнулся.

Около загудевшей печки не то от слез, не то от холода клокотала и вздрагивала Настя.

– Завоевали свободу своею собственной рукой, – хихикала она. – Рабочих поморили… Тунгусишки, как мухи на моху, коченеют. Вот, гляди, в каких ремотьях остались, – все проели.

Василий ежился от внутренней досады и напряженно молчал.

Никита надернул на босые ноги рыжие броднишки и подошел к нему вплотную.