За пределы атмосферы

Не открывать нельзя – любой не глухой слышит, что жильцы тут, ссориться с соседями в маленьком поселке – себе дороже, неспроста говорят: не покупай дом, а купи соседа. И денег нельзя брать потому же. Брали в обмен продукты, самую немудрящую огородину, варенье и прочее – это считалось не платой, а угощением. Еще дважды сходили за водой вместе, женщины несли ведра, Матвей – канистры. Налили полванны воды. Чистейшей, как в горном роднике в «Клубе кинопутешествий». К вечеру некоторую часть этой воды пришлось раздать.

Картошка, морковка, варенья и прочие сельхозпродукты наполняли «хрущевский холодильник» под окном, а что не влезло – обосновалось под кухонным столом. Воду уже называли святой. Скопление народу на лестнице все более напоминало осаду. Или очередь за водкой времен талонов.

– Мам, а если я прямо, кто просит, там поочищаю? Давай? – предложила Вика.

– Пусть отец проводит, тогда.

По квартирам соседей, знакомых и полузнакомых, повторялось то же самое. На улице встретился местный поп отец Стефан.

Покачал головой:

– От лукавого, все от лукавого. Лишь благодатью Спасителя чин водосвятия совершается. А женщина – сосуд греха и врата геенны.

Робкие отвяли, покинули стихийную процессию, ходившую из дома в дом. Но их, робких, было мало, атеисты и пофигисты преобладали абсолютно – сказывалось соседство большой питерской науки. Была наука – была и вода в водопроводе, а захирело наукоемкое производство – худо стало и с водой, и со светом, и волей-неволей заходило в головы, что правы были «совки»: церковь – это тьма.

Неробкие любопытные все прибывали.

И вдруг отец Стефан съежился, сморщилось лицо, потекли слезы – кто ближе стоял, увидели не прозрачные капли, а отблескивающие багровым, тяжелые, чуть не со звоном падавшие на мерзлую землю. Упал на колени:

– Господи, помилуй! Истинно говорю: не желал зла!

Шарахнулись. Заозирались. Прямо перед батюшкой стоял – не разобрать, кто или что. Высоченный. Черный весь. Лицо прикрыто маской, как у сварщика.

Только искры белые и голубые у сварщика от сварки, а не от маски – а у этого от маски. Разлетаются. Попадают и жалят. Раздались крики:

– Ты, на хрена, растак твою!

– Больно же! А-а-а!

– Дьявол! Свят, свят, свят!

Задуло морозом, белые и голубые искры обращались в железные острия, разносились вихрем, дующим от черной фигуры, кололи все глубже, невыносимей. Народ побежал. Падали, топтали упавших, перескакивали в заячьем ужасе, летели вроссыпь.