Охота на викинга

Но мне хочется выпить, а не возвращаться на кухню и делать бутерброды для этого Гаргантюа. И я только машу рукой – дескать, давай сам.

Дмитрий с неожиданной для его комплекции резвостью срывается с места и рысит к холодильнику. Я беру стакан, шумно выдыхаю – так меня учили, вот сам Дмитрий и учил – и проглатываю водку одним большим, тягучим глотком.

Ледяной огонь прокатывается по гортани, струится по пищеводу и разливается в желудке озером кипящей лавы. Я налил себе больше, чем обычно, – грамм сто двадцать, и у меня сразу немеет верхняя губа, а перед глазами словно повисает вуаль, типа той, что так любят невесты.

Невестам вуаль нужна, чтобы спрятать от всех бесстыдно счастливые глаза, мне – чтобы не видеть Мархи, которая через три года снова заколдовала меня и теперь смотрит из каждого угла.

Из кухни, тяжело топая, приходит Дмитрий. В руках у него тарелка, на тарелке – стопка бутербродов с пармской ветчиной, зеленым сыром и помидорами. Я – фанат пармской ветчины и покупаю ее не в магазине, а в одном итальянском ресторане, который находится тут, рядом, на Смоленке.

И сыр у меня тоже особый, называется Базирон Песто, его делают в Голландии, он зеленого цвета и имеет вкус соуса песто. А вот помидоры я предпочитаю местные, точнее, азербайджанские, большие и розовые. Словом, я люблю поесть вкусно.

А Дмитрий любит – много. Ему, по большому счету, все равно, пармская ветчина у него на бутерброде или соевая колбаса эконом-класса. И в сырах он разбирается так же, как в ветчине, то есть никак.

Так что мои деликатесы сейчас будут варварски уничтожены безо всякого гурманства. Ну да и черт с ними. Мне все равно.

– На здоровье, – говорю я жующему Дмитрию. – Ты хотел поработать?

Но он видит мой опустевший стакан, видит, сколько убыло в бутылке, и перестает жевать.

– Стоп-стоп-стоп… – говорит Дмитрий и не глядя ставит тарелку на край стола. – Шеф, что произошло?

2

– Что ревешь, дуреха?

Рита не ответила, только беспомощно помотала головой. Слезы бежали по щекам черными дорожками поплывшей туши, и остановить их не было никаких сил.

Даже сейчас, когда все уже окончательно решено, ненавистный город детства, малая родина, не хотел отпускать, сопротивлялся. А ведь уже казалось, вырвалась из родного захолустья, добралась до Новосибирска, и от столицы, от новой жизни теперь отделяли только рельсы, шпалы и два дня вагонной качки…

– Поезд девятьсот семнадцать Владивосток – Москва отходит со второго пути, – прогундосил динамик.