Мой горький Лондон

Каждый человек чему-то принадлежит, а я, по всей видимости, принадлежу этим затхлым дворам, где мне взбрела в голову эта чушь. Английская чушь. Весело.

Бродила до вечера – смотрела на новые дома, людей, магазины; старые гаражи, разбитые дороги, детский сад, который ненавидела всем сердцем. Кто выжил в детском саду, выживет везде. Это было моим твердым убеждением.

Я вернулась в свой район, где живу сейчас. Спокойно стало, исчезли слезы, все время подступавшие к горлу. Здесь Лондона уже нет.

Жаркий, душный июнь.

Я лежу на диване, читаю «Котлован» Платонова, по литературе задали. Чуть не засыпаю. Глубокие размышления героя находят отклик, но слишком много советчины, и это угнетает. «Отцы и дети» понравились, несмотря на мое сильное сопротивление, я их, правда, еще в прошлом году читала, и теперь Тургенев – один из любимых писателей, да и вообще предубеждение – сильная вещь. Между прочим, делаю сразу две вещи: лежу на диване и сразу же чувствую себя ненужным элементом общества. Наверное, это и называется «кризис», когда думаешь, что ты – самый ужасный на свете человек, что только у тебя бывают прыщи и что только у тебя совсем нет друзей. Я вот, например, не тусуюсь в клубах и не гуляю с бойфрендом, и, конечно, у меня даже компании нет, с которыми сидят на скамейках в пыльной мгле, катаются на скейтах, играют на гитаре. Почему так, я даже сама не знаю, но как-то не довелось встретить нормальных людей, с которыми было бы интересно проводить время. Понимаете, интересно? Да, я могла бы подойти к ребятам, которые на скейтах неподалеку от моего дома стучат по асфальту, легко могла бы. Но с ними неинтересно. До такой степени неинтересно, что даже противно. Они годятся для, скажем, вечера, когда хочется выпить. Да, выпить, а может быть даже напиться, как скотина. Грубо, согласна. Но это так. Такие чуваки делятся на несколько видов: это обыкновенные придурки, гомики с длинными патлами и сладенькими мордашками и моральные уроды (здесь уже не лечится). Это среднестатистические посетители ночных клубов города, в котором я живу. Я пытаюсь уговорить себя, что это не так важно, что это пройдет, что будут еще в моей жизни люди. Но дикая, жгучая тоска сжигает меня, и я задыхаюсь от одиночества. А вы знаете, каково это – задыхаться от одиночества, когда знаешь, что ничего не изменится? «Котлован» начинает раздражать, желтые библиотечные страницы помнят десятки рук их прочитавших. Я думаю об этом и не могу сосредоточиться на содержании. Об этом и о многом другом.