Человек Точка

Ты понимаешь, что сейчас будет?

– Девочки, давайте выпьем! – предложила добродушно фея.

– Та помолчите вы, вы свое уже отговорили и оттанцевали! – разозлилась Таня.

– Не поняла?

Жанна налила фее очередную стопку коньяка и вручила ей соленый огурец в надежде, что буфетчица займет свой рот.

– Таня, выхода нет! Выпускай Задунайского на сцену и к Черту близко не подходи, иначе он тебя уволит под горячую руку. А завтра мы скажем, что Задунайский – это инициатива Раисы Николаевны. Поняла? Можешь рассчитывать на мою поддержку.

– Спасибо, Жанна. Ты – настоящий друг.

– Предлагаю снова выпить! – отозвалась фея.

– Слушай, Жанна, у тебя зарплаты не хватит, она ж пьет коньяк, как африканский слон, ведрами, – сказала Таня Большая и умчалась выпускать Задунайского на сцену.

Он вышел на большую, декорированную живыми цветами, сцену городского концертного зала с высоко поднятой головой, как Николай Басков. Деловито откашлялся, протянул к публике длинные, ухоженные руки, тонко намекая местным любителям высокого искусства, что пора артиста поприветствовать.

Чертков стоял спиной к сцене и мирно беседовал с Борисом о курсе доллара, валютное настроение которого, подобно капризной женщине, скачет то вверх, то вниз. Стабильности нет, нервы натянуты, как тетива тугого лука, так и хочется выстрелить острым словцом в правительство, а попасть в самого гаранта конституции.

– Щаз-з-з споет, – прокомментировал он мужика, купающегося в море аплодисментов.

– Басков порвет задорожцев на куски, Коля петь умеет.

На реплику Черткова Борис Борисович отреагировал неадекватно.

– И у этого фамилия Басков, надо же какое совпадение!

Александр Евгеньевич мило улыбнулся бизнес партнеру чертовски очаровательной улыбкой, без единой пломбы и намека на кариес. «Зубы свои или фарфоровые?»– подумал Борис Борисович.

Он запел жалобно и протяжно: «Гори, гори, моя звезда-а-а». Чертков побагровел, Александр Евгеньевич обернулся, на сцене стояло жалкое подобие Баскова, тот самый худший из Хуанов, родившихся на задорожской земле – Всеволод Задунайский.

– Твою мать… – дальше последовала непереводимая, пулеметная очередь нецензурных слов и словосочетаний, Черткова лихорадило.