Всё пришедшее после

– А о Ландау кто-нибудь слышал?

– Да.

– И все же Эйнштейн – самый великий физик, – поддержал Лию Марк Аронович.

– Самый известный, – поправил его Артур.

– Что вы хотите этим сказать, юноша?

– Хочу сказать, что важным оказывается не то, что есть на самом деле, а что об этом говорят.

– В этом, юноша, вы абсолютно правы. А кто, по-вашему, самый лучший?

– Энрико Ферми.

– А как же теория относительности?

– А что теория относительности? Ни мне, ни вам, никому из присутствующих от нее ни жарко ни холодно.

– А в чем?

– Сказать? – Артур обвел всех глазами.

– Конечно!

– Понимаете, теория относительности бывает специальной и общей. Что касается специальной, то по существу в ее основе лежат преобразования Лоренца. Они были известны задолго до Эйнштейна. В плане общей теории были использованы работы Пуанкаре. Эйнштейн приспособил их к новым представлениям о пространстве и времени и сделал, так сказать, популярными. Узкий круг ограниченных людей, кое-что понимая в этом деле, ухватился за эту теорию, вернее, теории.

– Он же нобелевский лауреат!

– Да. Однако Нобелевскую премию он получил не за теорию относительности.

– А за что?

– За объяснение фотоэффекта, который открыл Столетов. Кому это известно? Еще Эйнштейн занимался спонтанным и вынужденным излучением, а также броуновским движением? Да мало ли нобелевских лауреатов? Я вам назвал двоих из самых крупных, но их почти никто не знает.

– Не могу с вами не согласиться, юноша. Если Маркса или, скажем, Фрейда почитает часть человечества, то имя Эйнштейна – это проповедуемая истина для всех без исключения.

– Кроме редких специалистов, – кивнул Артур.

– Совершенно с вами согласен. Кроме исчезающе малой доли специалистов, доброй половине которых полезно поддерживать это мнение.

Под общий смех они подали друг другу руки.

– Вот как решаются научные споры, товарищи! – подытожил Костя.

Виталик безмятежно смотрел на них. Ему было все равно, Маркс или Эйнштейн, варяг или грек будут висеть на стенах кабинетов или выходить на красное крыльцо. Он был управляем любовью, то есть вертикалью, уходящей прямо в небо, минуя кабинеты и трибуны.