Всё пришедшее после

Поверх крахмальной белой скатерти на темно-синем с золотом кузнецовском фарфоре располагались тонкими полукружьями бледная с желтыми прожилками севрюга, яркая семга, баночки с красной икрой и ряпушкой в томате, швейцарский сыр с овальными отверстиями и выступившей слезой, нарезанные свежие французские булки. Натюрморт дополняла коробка конфет, миндаль в шоколаде, торт из ресторана «Прага», ваза с фруктами и две бутылки «Советского шампанского».

Все это великолепие размещалось перед хрупкой и беззаботной Мариной с непокорными светлыми кудрями, суховатым, начинающим лысеть Костей с крепкой шеей и внимательными глазами, плотным, любящим пошутить и посмеяться Глебом.

Говорил Костя:

– Меня недавно познакомили с одним молодым человеком, совсем еще мальчиком. Он пишет стихи, и, вы знаете, его без натяжки можно назвать настоящим поэтом.

Костя принес с письменного стола листки с напечатанными под копирку стихами.

– Вот послушайте!

Когда мы сердце ушибаем,

Где мысли лезут словно поросль

Нас душат бабы, душат бабы,

Тоска, измена, ложь и подлость.

Века они нам карты путают,

Их руки крепче, чем решетки,

И мы уходим, словно путники

В отчаянье и отрешенность.

Мы затухаем и не сетуем,

Что в душу лезут с кочергою,

Как ветлы, над промокшей Сетунью,

Шумят подолы Гончаровых.

Ах, бабы, бабы, век отпущен вам

Сперва на бал, сперва вы ягодка.

За вашу грудь убили Пушкина,

Сидела б, баба, ты на якоре!

Артур был в полном восторге.

В глазах Глеба засверкали веселые искорки.

Марина скрестила руки на груди:

– И как зовут это юное дарование?

– Леня Губанов.

– А что, Пушкина убили из-за Гончаровой? – спросил Артур.

– Такова, по крайней мере, внешняя причина дуэли, – ответил Костя.

– Как это? Есть и внутренняя? Расскажи, Костя.

– Возможно, дуэль Пушкина была спровоцирована по другим, скрытым соображениям.

– Декабристов?

– Нет, – сказал Костя, – не декабристов. Пушкин был членом масонской ложи. Я видел заявление, написанное его рукой, с просьбой о вступлении в ложу «Трех добродетелей». Однако в нее он вступить не успел. Его приняли в Кишиневе в ложу «Овидий-2». – Костя посмотрел на Марину и Глеба. – Понимаете, друзья, вступающий давал клятву верности, нарушение которой каралось смертью.