Расслабься, крошка!

Продлится эта бодяга минимум полтора года, и не факт, что сериал станет мегапопулярным, мрачно размышлял Антон. В последнее время проекты Гарсон-Хинкевича проваливались с завидным постоянством, но, похоже, его это нисколько не волновало. Сняв тридцать лет назад вполне успешный и любимый зрителями фильм, режиссер до сих пор плыл на волне старого успеха.

– Алло, Антон, вы там не уснули? – медовым голосом осведомилась женщина. Антон хотел ответить, но горло свело спазмом.

– Нет, – сказал он, откашлявшись.

 – Я здесь.

– Значит, завтра вы будете?

– Я же сказал – как штык, – резко ответил он, но женщина не смутилась. Видимо, привыкла к выбрыкам актеров.

– Ну и чудно, – подытожила она. – Значит, завтра к десяти мы вас ждем. Адрес помните?

Он заверил, что помнит, и положил трубку. Два оставшихся сообщения Антон прослушал без всякой надежды, и, разумеется, от Альмухамедова никаких сообщений так и не поступило.

На следующий день, после примерки костюмов и обязательной по этому случаю фотосессии, Антон решил поехать куда-нибудь пообедать.

В кружевных воротничках эпохи псевдо-Ренессанса скопилась пыль, на которую у него была аллергия. Антон мужественно терпел, стараясь не чесаться, пока наконец не расчихался. Сорвав пропахший нафталином костюм, он обнаружил, что шея покрыта красными волдырями.

– Хорошенькое дело, – возмутился Антон и гневно посмотрел на костюмершу. – Вы что, перед примеркой вычистить костюмы не могли?

Костюмерша смотрела на него глупыми совиными глазами и не отвечала.

Вид у нее был какой-то отмороженный, что, впрочем, и неудивительно. В костюмерной было холодно. Женщина куталась в пуховую кофту, да еще и шалью подпоясалась. Узел лохматого серого полотнища сбился набок, придавая костюмерше вид продавщицы сельского лабаза. Антон посмотрел на нее с раздражением:

– У вас супрастин есть?

– Чего?

– Ничего, – махнул он рукой и вышел.

Какой супрастин, когда эта баба, похоже, родилась прямо тут, в пыльной костюмерной вместе с вековой молью! И, вполне вероятно, с этой молью даже состояла в родстве, поскольку по этому лицу, написанному старой акварелью, невозможно было угадать возраст.

На улице Антон задышал полной грудью. Царапающая дурнота, поселившаяся в горле, наконец отступила. Антон аккуратно потер красную шею и пошел к машине, намереваясь порадовать себя обедом.