Сполохи детства

Один из парней сидел на подоконнике, другие стояли рядом. Я торопливо подошел к унитазу, отделенному перегородками. В советской школе, как в армии, кабинки не были предусмотрены. Условия казарменные, и к контингенту никакого доверия. Я только успел расстегнуть ширинку, когда на плечо мне легла тяжелая ладонь.

– Ты поссы, пацан, поссы, – сказал некто небрежным голосом, – а потом к нам подойди…

– Ты кто? – спросил меня, когда я, робея, подошел, крепкий парень с рыжеватыми волосами и пятнами крупных веснушек на лице.

– Степа, – ответил я с замиранием сердца, чувствуя, что попал в нехороший переплет.

– А хули ты, Степа, в наш сортир пришел?

– А я… не знал, что он ваш.

– Ни хуя себе, он не знал, – Рыжий обернулся к товарищам. Посмотрел на них многозначительно. Затем снова уставился на меня. – Капуста есть?

– Что? – не понял я.

– Мамка на завтрак деньги дала?!

– У меня… ничего нет, – ответил я, чувствуя, к чему идет дело.

– А ну-ка, Самец, – попросил Рыжий, криво улыбаясь, – выверни пацану карманы.

Невысокий верткий Самец торопливо обшарил меня, выгреб мелочь.

– А говорил – нету, – Рыжий глянул на меня свирепо. – За вранье – фофан.

Он спрыгнул с подоконника, подошел и, оттянув средний палец, сильно ударил меня в лоб. От боли и обиды глаза тут же наполнились слезами. Но я не заплакал. Сдержался.

– Все, вали отсюда, – сказал Рыжий, – пока я добрый.

Самец развернул меня, подтолкнул в спину. И я оказался снаружи.

Многие словно совсем не замечают обидные вещи. Я же всегда, с самого раннего детства, очень остро реагировал на унижение. Душевная боль для меня настолько же остра, как и физическая…

Позднее я узнал, что ограбление малолетних – почти ежедневная практика этой веселой гоп-компании. Они не только отбирали у младших школьников деньги, но и всячески развлекались. Второклассников на переменке ждали прямо в коридоре возле класса.

– Так, мелкие, – командовал Рыжий, – построиться в шеренгу. По моей команде – принять упор лежа. Все отжимаемся… И раз, и два, и три… Я из вас сделаю мужиков.

И все отжимались. Кроме Володи Камышина. Вижу его сейчас, словно это было вчера. Он навсегда остался таким же, каким я его запомнил – маленьким мальчиком с упрямым и сильным характером.

– Не буду, – говорит он.