Сопромат

Уже потом память обрывками выдавала безумную гонку среди застывших в изумлении автомобилей на трассе; бег в гуще людских тел, могучей волной несшейся ему навстречу, и сшибающие с ног, методичные, закладывавшие уши удары крови в затылке, и вялость в ногах; его замешательство при виде осевшей плиты крыши, и капитана-гаишника, оравшего на напарника, который повис на локтях Умрихина; и как он выкрикивал два женских имени, и пытался разглядеть их среди кровавых тел, лежащих возле кусков бетона, и как стоял у коридора оцепления, получая удары локтем от людей в темно-синей форме, пытаясь разглядеть знакомые черты под серыми простынями на проносившихся мимо носилках.

А потом эти бесконечные секунды, в больничном коридоре, проносящиеся мимо белые тени, протянутая из темноты рука с ваткой и выстрелившим в нос нашатырем, и чей-то добрый-добрый голос со словами, которые он ждал все эти мгновения, проваливаясь в черноту и возвращаясь обратно на землю, – не волнуйся, все хорошо, они будут жить…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Лошманова разбудил писк мобильника.

Он хмуро посмотрел в окно – щетинистое апрельское утро также хмуро посмотрело на него своими черными облаками.

Звонила дежурка. Металлический голос сообщил, что за ним выехал служебный автомобиль, через двадцать минут будет.

– Мать! – кашлем вырвалось из легких.

Дежурка не учла, что машина опоздает на шесть минут, поэтому Лошманову пришлось выкурить сигарету, замерзая возле своего подъезда. Не учли еще, что машина будет не служебной, а самой что ни на есть серебристой ауди-а-шесть.

За рулем сидел его напарник – Леша, тридцатилетний раздолбай, у которого на душе всегда цвело. Лошманов молча осмотрел его наряд и покачал головой. На Леше была обтягивающая футболка, джинсы с прорвышами, а на заднем сиденье валялся короткий пиджачок с продольными белыми жилками-полосками.

– Ну, а че, – сказал Леша, – меня из клубешника вырвали. Но, Роман Сергеич, я не пил, ну коктейль один и все.

– Что там случилось? – сухо спросил Лошманов.

– Жесть, Роман Сергеич. Опять здание – того.

Лошманов, ладонью сжал лицо, и провел ее до кадыка, как будто сняв резиновую маску.

Подробности уже можно было не узнавать. Ближайшие дни уже вырисовывались по заданному неизвестно кем сценарию – опять причина неизвестна, опять Генерал орет, метая изо рта бисеринки слюны, опять, двадцать пять, звонки со всевозможных верхов, как будто в стране не одна вершина, а сто пятьдесят, и каждый царь горы.