Победное отчаянье. Собрание сочинений

И, растворяясь в их советах

Так, как в стакане – сулема,

От бьющихся в окошке веток,

От ветра – я схожу с ума!

Чтоб стать впоследствии к ним ближе,

Чем в эти снеговые дни,

Я обнимаю груды книжек,

Которые прочли они; –

Чтоб им, которые мутили

Во мне спокойствия струю,

Излить в незыблемом мотиве

Колеблемую жизнь мою!

    <1931>

«Устаю ненавидеть…»

Устаю ненавидеть.

Тихо хожу по проспектам.

«Некто в сером» меня

В чьи-то тяжкие веки влюбил.

Устаю говорить.

Пресловутый и призрачный «некто» –

Надо мной и во мне,

И рога – наподобие вил.

Впрочем, это гротеск.

«Некто» выглядит благообразней, –

Только рот как-то странно растянут

При сжатых губах:

Таковы и лица людей в торжественный праздник,

Если отдыха нет, –

Борьба,

Борьба,

Борьба!

Я себе говорю:

Мы сумеем еще побороться,

А пока

Стану петь,

Стану сетовать,

Стихослагать!

И пишу,

И пою,

И горюю, –

Откуда берется

Лихорадочность музыки,

Бьющейся в берега?

Непонятно!

Ведь я потерял беспорядочность мнений.

Я увесист, как полностью собранный

Рокамболь.

Я лиризм превозмог.

Но достаточно книжных сравнений,

Как прочитанное

Обернется в знакомую боль.

Через двадцать пять лет

Ты увидишь, что мир одинаков,

Как всегда,

И что «некуда больше (как в песне) спешить».

И, вздохнув, захлебнешься

В обилии букв и знаков,

Нот, и шахматных цифр,

И запутанных шифров души.

    1931

«Вечер. Горизонт совсем стушеван…»

Вечер. Горизонт совсем стушеван.

Печь, диван, присутствие кота.

Ручкой тонкою и камышовой

Я пишу на длинных лоскутах.

Ветерок колеблет занавеску,

Занавеска к абажуру льнет.

Точно Гоголь, я в турецкой феске, –

Остролиц и холоден, как лед.

Музыка несется ниоткуда

В форточку и в уши – напролом.

Обожаю внешние причуды

И, в особенности, за столом.

Я пишу. В окне горит веранда.

Перетряхиваю ритмы дня.

За стеною спорят квартиранты

Не о том, что трогает меня.

Вот сегодня я листал Толстого,

Кажется, четырнадцатый том –

Педагогики его основа, –

И всё время думал: не о том!

Думал до надсады долго, много,

Щуря уголки зеленых глаз,

Только к вечеру моя тревога

Тяжко в эти строки улеглась.