Другая правда. Том 2

– Почему вы только один раз поговорили с Сокольниковым в следственном изоляторе и больше не участвовали в деле? Вас что-то испугало? Насторожило, может быть?

– Меня? – расхохотался Елисеев. – Испугало? Мальчик, ты вообще соображаешь, что несешь? Ты хотя бы приблизительно понимаешь, что такое девяностые годы и в особенности конец девяностых? Тебе сколько лет?

– Двадцать пять.

– Значит, ни хрена ты не знаешь и не представляешь. Выключай свой диктофон, я сейчас тебе правду буду рассказывать, она всем нормальным людям и без меня прекрасно известна, ты бы задницу-то оторвал от стула да почитал про те годы, прежде чем вопросы свои задавать.

Молодежь, блин!

– Зачем же выключать? Пусть останется, вроде как лекция, – попытался возразить Петр. – Если я что-то упущу или забуду, всегда смогу переслушать.

– Выключай, я сказал, – неожиданно зло проговорил адвокат. – Я и про себя говорить буду, а ты потом опубликуешь то, что для других не предназначено. Не будет записи – не докажешь, что я это говорил, значит, я смогу подать на тебя в суд за диффамацию.

А вот я свою запись сделаю, чтобы тебе неповадно было.

Он потянулся за смартфоном, зажал в толстых пальцах стилус и неожиданно ловко принялся нажимать на точки на экране.

– Ну? Выключил свою игрушку?

– Выключил.

– Точно?

– Честное слово. Хотите, я вообще телефон отключу, чтобы вы не сомневались.

– Ага, давай, отключай, – согласился Елисеев. – Других игрушек нет?

– Нет.

– Точно нет? Дай мне честное слово, что никакие записывающие устройства не включены и наша беседа носит чисто приватный характер.

Все сказанное в ходе этого разговора является частной информацией, мы находимся в частном жилом помещении и не являемся должностными лицами, аудио- и видеозапись без моего согласия вестись не должна, и если она все-таки будет сделана помимо моего прямо высказанного желания, то никакой юридической силы иметь не будет. Ты это понимаешь, мальчик?

– Да, конечно.

– Повтори слово в слово, как я сказал, чтобы у меня на записи осталось, что я тебя предупредил и ты все понял.

Сердце Петра радостно запрыгало. Такие предосторожности могли свидетельствовать только об одном: сейчас Елисеев расскажет что-то невероятно важное, но не подлежащее разглашению. Что-нибудь о следователях Лёвкиной и Гусареве, которые ясно дали адвокату понять, что все уже решено и проплачено и процесс ему не выиграть ни при каких обстоятельствах.