Ничто

Квадратный маленький стол с постеленной на нем скатеренкой далеко не первой свежести и, наверное, повидавшей на своем веку даже пару-тройку войн. Две пустующие кровати, напоминающие Маше о пожизненном одиночестве, которое ей предстояло вкусить уже с ранних лет.

Она встала и подошла к окну – только оно могло хоть как-то связать отрезанную от мира Марию и обходящую ее по дуге жизнь.

Сегодня было солнечно, и от этого на душе было еще тоскливее. Когда снаружи плохая погода, можно хотя бы злорадно улыбаться, воображая, как огорчены все остальные дети, приехавшие в лагерь купаться и веселиться на свежем воздухе, но вынужденные сидеть внутри корпуса, стараясь занять свое время какой-нибудь бессмысленной чепухой.

Но сегодня в реальном мире, как назло, светило яркое солнце. Его жаркие лучи не достигали глади окна – ветки близстоящих деревьев, их густая листва с красноватыми болячками скрывали свет от этой детской тюрьмы, в которой, казалось, было предпринято все возможное, лишь бы только больные дети никоим образом не смогли почувствовать себя счастливыми, нужными, равными.

Ядовито ухмыльнувшись, Маша бросила взгляд сначала в правый, а потом в левый углы над окном, будто бы желая найти шторы, которые здесь предусмотрительно не повесили. Видимо, единственным занятием являлось бесконечное желание выйти из заточения, глядя на манящую природу за невидимой, но ощутимой границей.

На столике стояла глубокая тарелка, полная жидкой и наверняка уже давно остывшей манной кашей.

Никакого масла, само собой разумеется, к этой скудной пище не предусматривалось. Все, что хоть как-то могло перебить отвратительное безвкусие манной крупы, бесчувственно превращенной в подобие супа для создания иллюзии большего объема, – это стоявший рядом стакан с компотом.

Девочка встала рядом с принесенной ей трапезой и, взяв стакан в руку, поднесла его к глазам, желая рассмотреть в свете. Толстое стекло хранило на себе въевшиеся сальные разводы и сероватые отпечатки явно немытых пальцев разносчицы.

Эта женщина сколотила бы состояние на разносе микробов, а вот еду по палатам развозить – это уж занятие явно не для нее.

Сесть было некуда, поэтому, взяв тарелку со стаканом в руки, Маша села на подоконник, прислонившись спиной к стенке.

Казалось, что манная каша уже была кем-то переварена, а компот – это не что иное, как желчь, вышедшая из того же организма, что и первое блюдо. Есть было не противно, а невозможно.