Истории, написанные золотым пером. Рассказы очевидцев

Она обожала свой телефон, особенно когда он звонил, и тогда она оживала, и если это звонила женщина, графиня кричала в трубку, не давая опомниться звонившей: «Кися, а ты ко мне приедешь?». «Кисей» она называла всех подряд. Имён она уже не помнила, кроме тех, которые были ей нужны для историй, а остальные имена, нужные для нелёгкой повседневной жизни, она записывала в блокнот, всегда лежавший рядом с ней.

Так она зазывала к себе всех возможных слушателей и тех, кто мог оказать ей маленькие, но необходимые для жизни, ежедневные услуги.

Если звонил мужчина, то, независимо от возраста, она называла его «шалунишкой эдаким» и с налёта говорила всегда одно и то же: «Знаю тебя! В кровать ведь норовишь ко мне – но я тебя не люблю». Вероятно, она действительно никого не любила, кроме себя и своей роли настоящей русской графини, живущей на чужбине.

Она родилась уже на чужбине – не в России, и впервые попала в Россию уже в 80-сятых годах, на закате Брежневской империи развитого социализма.

Мама графини, фрейлина государыни, выехала из опалённой революцией России вместе с мамой убиенного в Сибири царя, её казаком и своим мужем. Фрейлина была беременна нашей графиней. Они прихватили из России кое-какую царскую мебель, картины и, конечно, компактные и умные бриллианты, которые зашили в лифы всех своих платьев.

Мама нашей графини разрешилась дочерью уже на чужбине, а крёстной матерью маленькой графини стала сама «мама русского царя», подарившая младенцу большое яйцо Фаберже, усыпанное бриллиантами и с золотой повозкой внутри.

Это яйцо теперь стояло на столике у нашей графини, и оно там находилось уже более восьмидесяти лет, но графиня не решалась отнести его к оценщику, так как боялась, что ювелир мог заменить бриллианты на стёклышки, а отличить настоящие бриллианты от фальшивых наша графиня не могла.

Мама её так и не выучила язык той страны, которая дала приют ей и её мужу, поэтому в доме у них была русская, красивая речь времён Царского Села, пересыпанная французскими выражениями. Так эта русская речь времён первой мировой войны и застыла в этой аристократической русской семье, ведущей борьбу за существование в новой для них, дождливой и не слишком приветливой, скандинавской стране.