Анимация от Алекса до Я, или Всё включено

Ну да ладно, не маленький, сам очухается и выползет из конопляных зарослей Морфея.

Вышел на улицу, миновав прохладу пустого фойе. Да, уже начинало припекать солнце и это в девять-то утра. Красота!

Рядом с отелем уже копошился народ. Истерично бибикая, пара икарусов маневрировала у шлагбаума, пытаясь одновременно заехать на узкий пятачок двора. В туннель бункера, находившегося сбоку от входа, въезжала продуктовая фура, возле неё суетились с тележками темноволосые ребята-разгрузчики в светлой робе персонала.

«Вот блин, опять на полчаса разговора – опознание и идентификация личности будет. Так и на завтрак опоздаю», – подумалось мне при виде улыбающихся из окна смуглых чернявых рож.

Но повезло, одна из рож принадлежала вчерашнему знакомому

– А, анимейша. Алекс, насыл сын?

Что такое «насыл сын», я уже знал, но ответные фразы на – «как дела» – до сих пор не выучил, поэтому ограничился приветствием:

– Мерхаба.

И тем самым спровоцировал новую волну:

– Мерхаба, бу не? Гюнайдын, Алекс, хош гельдиниз.

Вот ведь пристал Муххамед.

– Гуд, гуд насыл сын. Ка-ро-шо, верблюжий сын. Вери карошо, – но он не отвязывался.

– О, карошо, тамам, – опять заулыбался вчерашний дотошник. – Бу не, вериблюжаны сын? Вот зис? (что это).

Опс, должно быть случайно вырвалось.

– Это карошо! Верблюжаны сын – итс гуд! – но пояснять, что это «кэмэл сан», я не стал, пусть думает, что это непереводимое с русского очередное доброе слово.

– А, вериблюжаны сын – карошо. Тамам. Нерейе гидилир?

Вот что это началось опять? Неужели не понятно, что я не кумекаю ещё на вашенском гирилбилире.

– Муххамед, всё уже, заканчивай. Привет от Джона Коннора. Я кушать иду. Гоу то ит, брекфаст, андэстанд? – только после активной пол-минутной жестикуляции руками и ртом, он понял, что я намереваюсь позавтракать, а то был бы непрочь болтать тут полдня. Им то что, пока угрозы никакой нет, то и работа не кусает за пятки.

Когда я уходил, он яростно задискутировал с напарником, кажется по поводу Джона Коннора. Это вызвало у меня усмешку. Такое довольное славянское лицо я и увидел в отражении от зеркальных дверей главного корпуса.

Далее меня ждал шведский стол к которому у меня уже начинала вырабатываться привязанность, в виде умеренного слюнотечения.