Идет зеленый шум (сборник)

Он видел, что вокруг творится нечто нежелательное, но, на свое счастье – или на беду – не мог постичь размеров катастрофы. Он только хватал воздух пересохшим ртом, чужим по милости сложных химических присутствий.

А угрюмые спутники Пендаля взялись тем временем за бедняцкую мебель. Ее было совсем мало: стол, в далеком прошлом полированный, три плетеных стула с изуродованными узорами высоких спинок, старое оранжевое бюро штучной работы – время поступило с ним столь жестоко, что Клятову не удалось его продать.

Пендаль уронил Александра Терентьевича на один из стульев, протянул ладонь:

– Ключи!

– Погоди, – прохрипел Клятов и глотнул, готовясь продолжить фразу.

– Ключи сюда, живо! – Пендаль, в отличие от него, искусно сочетал четкость артикуляции с бесцветностью скороговорки.

Но живо Клятов не мог сделать решительно ничего. Пендаль нагнулся и стал обшаривать карманы пиджака и брюк, в которых сон застиг Александра Терентьевича.

– Он, небось, потерял ключ, – заметил один из товарищей Пендаля и мрачно усмехнулся. – Дверь-то была открыта.

– Да? – Пендаль прекратил свое занятие, прищурился и посмотрел в лицо Клятову тяжелым, недобрым взглядом. До того нехорошим, что Клятов неожиданно заторопился, начал хлопать себя по разным местам и, наконец, выудил ключ, волшебным образом уцелевший в хитросплетениях швов и прорех.

Не говоря ни слова, Пендаль забрал ключ, подбросил его на ладони и сунул в карман. Александр Терентьевич, видя, что новый хозяин квартиры распрямился и намерен по праву собственника удалиться в законное жилище, нашел в себе силы для сверхъестественного внутреннего скачка и просипел целое предложение:

– Стойте, мне же нужно договориться о машине – вещи отвезти.

– Вот и договорись, – благодушно бросил ему на ходу обритый наголо богатырь – тот, что один, без подмоги, вытащил на улицу бюро. Спины захватчиков исчезли в подъезде, Клятов остался на тротуаре. Он окончательно проснулся, и суетливая тревога мигом затопила его душу. Вскочив со стула, он в полной растерянности взирал на мебель, которая, будучи вынесена из норы на Божий свет, не возбуждала никаких чувств, кроме жалости.