В дебрях Магриба. Из романа «Франсуа и Мальвази»

После традиционного поднесения подарков, протянувшегося в подобающей торжественностью обстановке, вдруг неожиданно резко оная прервалась раздраженным голосом Омара Мейяда, так что дей Баба Али даже вздрогнул и с подозрением взглянул на левую от себя кучу всякой всячины, куда гневно указывал кричащий:

– О светлейший дей! Не принимайте эти данайские дары! Ими хотят загладить свои преступления!

Омар Мейяд был перебит решительно и проворно выступившим из тунисской делегации Амендралехо, с еще более эмоциональной живостью и в речи, и в жесте:

– А эти дары, не принимайте, – указал на следующие противоположные, – …Потому что ворованные!

Ошеломленный последним заворотом, который преподнесла эта встреча, Баба Али покосился на правую кучу и воззрился на невидаль: Амендралехо одетого чисто по-европейски в белую рубашку сверху и черные штаны с сапогами снизу, всем своим задорным, да еще и обличающим видом под столь сильный контраст тем, с кем пришел, кого, выступая впереди их, собою же затенял, невольно создавая нелепое недипломатическое впечатление, что это он их с собой привел, что бы решать свои дела.

Омар Мейяд, получивший уже прямое оскорбление, да и такое сильное, что даже побелел, возрившись на своего злокозненного врага, свирепо качая головой указал пальцем вытянутой руки.

– Этот шайтан меня и на море и на суше преследует, нигде от него спасу нет! Вчера поймал я его среди своих людей. Засунул в подземелье… Сегодня на тебе, он опять передо мной вылез…

– Светлейший… (такой-то и такой-то достопочтенный, или до ста чтимейший, было не суть важно в скороговорке) Баба Али, я умоляю, если это в ваших силах, сделайте как-нибудь так, что бы я только больше его не видел и не слышал… – нервно задыхался Омар Мейяд, ощущая что при одном только виде этого человека его телесные и моральные силы упадают.

Амендралехо же чувствуя свое полнейшее превосходство выдавал еще пуще прежнего:

– Я могу помочь тебе с этим как никто другой! Только для этого сначала верни мне моего любимого коня, которого ты у меня украл, конокрад несчастный! А затем верни мне мою госпожу.

Европеец выступил блестяще. Жалкий и оплеванный вид марокканского посланника вызывал у Баба Али приступы внутреннего смеха, которому только личина государственного величия не давала прорваться наружу.