Басурманка

Как ни храбрился Юрий, как ни твердо и сознательно было его решение, но в эту минуту, вблизи горячо любимой девушки, с такой силой говорило в нем личное, эгоистичное чувство, такой болью сжималось сердце от сознания, что он сейчас нанесет страдания этой нежно любящей душе, что голос его дрогнул и сорвался.

– Нужно ли мне говорить, – снова начал он, – что нелегко далась мне эта труднейшая борьба, борьба с самим собой. Поддержи же и ты меня, протяни руку. Словом, пойми, как ты можешь и умеешь это делать.

Он крепко сжимал ее руку; глаза его пристально и просяще смотрели в глаза девушки.

На минуту дрогнуло ее счастливое, розовое личико; вся краска сбежала с него. Закрыв глаза, она как-то беспомощно поникла, ошеломленная неожиданным ударом. Да, удар был силен, очень силен.

Но недолго пробыла Китти под его гнетом. В душе девушки, наряду с так неожиданно навалившимся на нее горем, проснулось что-то светлое, большое и радостное.

Ну, конечно, иначе быть не могло, не мог иначе почувствовать и решить ее Юрий, не могла не рвануться туда его чуткая, благородная душа, не могла не заставить забыть самого себя, свое личное чувство.

В одно мгновение пронеслось это в мозгу, вернее, в сердце девушки. Она почувствовала, что к ее любви к жениху прибавилось новое чувство: восторга, благоговения перед великим духом его.

Снова открывшиеся глаза Китти светло и ясно смотрели на Юрия, обдавая его лучистым светом.

– Милый мой, милый! Какой же ты хороший, большой, сильный!

– Я знал, что моя Китти поймет и благословит меня, – ответил растроганный молодой человек.

Они молча сидели, переживая все только что высказанное, прислушиваясь к тому, что происходило в сердце каждого.

В соседней комнате послышались шаги и голоса.

– Кажется, папа? с мама? идут, – проговорила Китти.

– Это кстати, надо обо всем рассказать им. Милые, как они обрадуются и… огорчатся, особенно мама?.

– А-а! Дорогой гость!.. Здравствуй, дружочек, – ласково приветствовала Анна Николаевна молодого человека.

– Как же поживает maman? Все по-прежнему, бедняжка?

– Мерси, по-прежнему; ведь ее здоровье, или, вернее, нездоровье, на одной точке. Если нет ухудшения, мы уже говорим: слава Богу.