Последние из Валуа

Как только он вышел, Тофана вынула из саквояжа, который передал ей по возвращении в дом парфюмера Орио, небольшую шкатулку, обитую сталью, и поставила ее на стол перед госпожой Екатериной.

Шкатулка имела три замка, отпиравшиеся тремя же различными ключами, которые Тофана всегда носила на груди на золотой цепочке, и содержала в себе множество флаконов из горного хрусталя, расположенных по маленьким отделениям, выстланным красным бархатом. Флаконы были наполнены различными жидкостями и герметически закупорены.

Екатерина Медичи внимательно их изучила.

– Так это и есть…

– Да, посредством этого, – холодно промолвила Великая Отравительница, – можно отправить в мир иной, если только он существует, десять, двадцать, сто – словом, столько людей, сколько есть капель в каждом из этих флаконов.

– Серьезно?! Стало быть, одной капли достаточно для того…

– Чтобы отделить душу от тела? Да, госпожа.

– Но… эту смертельную каплю следует непременно выпить?

– Она может действовать и другим способом… посредством обоняния, а то и просто прикосновения.

– И однообразно! – весело добавила Екатерина. – Вот, например, эта девушка, которая сейчас принесет нам вина, она ведь сама пить не станет… что вы сделаете с нею?

Тофана осмотрелась, и взгляд ее остановился на вазе с прекрасным букетом живых цветов – парфюмер не забыл украсить комнату своей новой гостьи.

– Вот это годится! – воскликнула она, выбрав одну из самых красивых роз, и пролила в бутон пару капель содержащейся во флаконе жидкости.

Тотчас же на одном из лепестков образовалось фиолетовое пятнышко, но столь крошечное, что едва было заметно.

В это мгновение, неся бутылку и два серебряных кубка, вошла Фаретта. Бедняжка! Она выглядела такой взволнованной! Взволнованной оттого, что ее разбудили посреди ночи, и в особенности потому, что разбудили ее по приказу самой королевы.

Взволнованной, но радостной!

– Королева, которой я сообщил, что ты уходишь, желает сделать тебе свадебный подарок! – сказал ей хозяин.

Бедняжка! Она была отнюдь не красива, скорее даже уродлива. Но она была молода – лет восемнадцать-девятнадцать, не больше, – и свежа, как только что распустившийся пион.