Клуб одноногих

Иной же взгляд на эту историю был больше похож на бред. Так в итоге ничего конкретного не решив, она, проспав всего два с половиной часа, утром позвонила в школу, сказавшись больной, потом не торопясь оделась и отправилась в поликлинику с мыслью, что нехорошо подводить человека, доставшего ей внеочередной талон.

В кабинете она устало сидела, молча рассеянно глядя тяжелыми глазами на древесную полированную плоскость стола и локоть в белом рукаве, который покачивался от того, что Сизиф Петрович размашистым почерком изображал в ее карточке стаю летающих галок.

– Ну-у, что же вы молчите? – спросил он, поднимая бровь круглого, вполне довольного собою лица.

Мучительно ища ответ – она все утро надеялась, что в нужную минуту он выплывет сам, – и не находя правильный, она выдавила:

– Я устала, я больше так не могу… – и в глазах защипало от соленой воды, а потом им стало легче, и тонкая струйка нарисовалась на щеке, и сорвалась, упав на руку, большая капля.

– Спокойно, – сказал доктор.

И. В. стала медленно вытирать щеку.

– А теперь я задаю вопросы, а вы отвечаете. У вас проблемы дома?

– Нет. Да.

– Муж, дети?

– Нет. Ни мужа, ни детей. Я живу одна, работаю в школе, в начальной школе, учительница. В октябре был день рожденья моего ученика, Вани Полосухина…

– Та-ак… – понятливо протянул доктор.

– И меня, и весь класс пригласили к ним в дом, на Рождественской улице. Я там познакомилась с Серафимом, и мы… встречались все это время, а потом он пропал. И в этом доме, оказалось, уже лет двадцать никто не живет, и улица, оказывается, не Рождественская, а Володарского. И Серафима вообще никогда не существовало… – и И. В. разрыдалась.

– Леночка, помогите ей успокоиться, – сказал невропатолог, который, как многие мужчины, не выносил женских слез, и вышел из кабинета.

Когда он вернулся, И. В. с красным припухшим лицом сидела, откинувшись на спинку стула, вертела в руках сложенную в аккуратный квадратик размахрённую салфетку и шмыгала носом – совсем как в детском саду, когда была ребенком, и слезы ее тогда были, наверное, не менее горькими.

– Ита-ак… – будто вновь запуская приостановившуюся карусель, сказал Сизиф Петрович и сел за свой стол.