Холсты

Я ощущаю рядом пустоту

В густой толпе и некуда деваться

Мне, стиснутой телами, лишь бреду,

Шепча речитатив аллитераций.

Скрипит под стрелкой гнутый циферблат,

И смерть заядло выбирает снасти.

Мои стигматы пламенем горят

В людской пучине низменного счастья.

Я жгу себя на медленном огне

Костра потерь, подкладывая угли,

А ночь сменяет день в моём окне,

И жизни тусклый свет идёт на убыль.

В сумерках

Цвет сумерек сгущен тенями,

Стволами расчерчен дерев,

И снега холодное пламя

Порхает меж сосен.

На вязкой от грязи дороге,

Смешавшись с опавшей листвой,

Прильнувши к озёрной осоке,

Сияет своей новизной

И кружит в свободном паденье,

Как в вальсе. Белёсая мгла

Сравняла и вечер осенний

И водного призму стекла

В единое целое, влагой

Наполнив вечерний пейзаж

И сделав прозрачной бумагой

Осенний скупой антураж.

Звучание

Из гаммы мажорной минорным звучу флажолетом,

В восходе ищу знаки смысла и подлинной веры,

В закате опять нахожу приземлённость бекара

И ключ мирозданья – в сгустившейся пагубе ночи.

Наверное, что-то сломалось в часах из картона,

К которым привешены цепи и медные гири.

Пророчество птицы измерено жалобным писком,

И ждёт ненасытная бездна опять подношений.

А бабочка бьётся в стекло закупоренной страстью,

Чья целостность веку сродни из обугленных крыльев.

Не знаю, когда я вступлю в эту реку молчанья,

Где весь эпатаж осыпается кварцевой пылью…

Оркестры вздохнут в вышине синей музыкой света,

Чистейшей симфонией мира, добра и покоя.

Змеиною кожею сморщится смертное тело,

И бабочка страстной души воспарит над землёю.

Человече

Мягче мякоти киви, краснее созревших томатов

Человечье, покрытое тонкою кожей, нутро,

Что на алчность и подлость излюбленно было богато,

Райским змеем обмануто ловко, премудро, хитро.

Яда выплюнул он в эти тонкие синие вены

Слишком много, – достало для войн и бранчбы на века.

И давно кардинальные миру нужны перемены,

Но людишки с соблазном не в силах бороться пока:

Их лапошить легко за кусочки вощёной бумаги

Под наркозом любым – от глагола и до мишуры…

И во все времена единицам хватало отваги

Из сомнительных рук не принять, а отвергнуть дары.