Ключ от небоскрёба

он выглядит так:

Сам по себе – и с кем-то, кто невидим,

и с тем, кого давно укрыла тьма, —

о да – и с ним! – ведь не порвались нити,

но лишь плотней натянута тесьма.

Музыка делает существование человека значительнее, потому что красота, лишённая материального воплощения, обращает его от физики к метафизике, от жизни к смерти, в виду которой жизнь обретает мужество жить. Таковы и эти стихи.

    Владимир Гандельсман, январь 2015 г.

Чужой сон

«Среди чужих людей, вблизи своих деревьев…»

Среди чужих людей, вблизи своих деревьев,

навязчивый, как дождь, невыездной, как дом,

безумный, точно Лир, насмешливый, как Тевье

смотри, как я едва, отметь, что я с трудом.

Как мёртвая эмаль старушечьей финифти,

холодный небосвод вмонтирован в карниз.

Спроси меня: «Куда?» Замешкавшийся в лифте,

не назову этаж – не знаю: вверх ли, вниз.

Скажи мне, для чего с нас взяли не по чину?

Что голос заводной твердит о полпути?

Что в этой воркотне? Дай хоть одну причину —

и спеть, и жизнь прожить,

и поле перейти.

«Дождь деревенский не похож на городской…»

Дождь деревенский не похож на городской:

он пахнет жухлостью – листвою и тоской,

на крышу вскочит, огорошит – и сойдёт

на нет, на шёпот, на потухший огород.

И ветер тоже не похож на городской:

он пахнет щепкою и мокрою доской.

Он дверью хлопает в застуженный сарай,

подол у ёлки задирает, негодяй.

Сыграй мне Шумана тоскливого. Сыграй

не просто музыку, а жалость через край.

Чтоб сжалось в жалости и к горлу подошло:

под шум дождя шарманщик Шуман хорошо.

Звук деревенский не похож на городской:

в носочках вязаных – он старичок сухой.

То ходит комнаткой, то сядет и вздремнёт,

то снова бродит – будто места не найдёт.

И дождь, и ветер отошли тихонько в лес —

а детский пальчик не находит фа-диез,

он заблудился, точно брошенный в лесу,

на чёрной клавише рисует полосу.

И кончик локона на острие плеча

танцует с нотками скрипичного ключа.

Осенний экзерсиз

Ты заметила? – воздух сегодня больной.

Моросит над осинами дождик дрянной,

в придорожной грязи суетится

бестолковая чёрная птица.

А над лесом, едва ли понятное нам,

шепчет небо надменно округлым холмам

настороженно важное что-то,

но вникать всё равно неохота.