Институт благородных читателей

Позвольте, скажут мне, но ведь раньше культуре общения, учтивости, умению вести себя в обществе – всей этой тонкой науке поведения обучали только избранных. Хорошие манеры считались признаком превосходства и просвещенности, признаком благородного происхождения, наконец.

Трудно не согласиться. Но были ведь и другие правила хорошего тона – в деревне, например, где каждый четко знал свое место в семье и в общине, где немыслимо было лезть первому ложкой в общую миску со щами – начинать должен был только глава семьи, а остальные – за ним, в порядке строгой очереди.

Иначе неизбежная расплата – ложкой по лбу или долой из-за стола.

Невозможно было начать еду, не возблагодарив за это Бога – никому в рот не полезло бы самое аппетитное кушанье. Говорить во время еды считалось чуть ли не смертным грехом, а крошить хлеб или скатывать из него шарики – просто святотатством. И также немыслимо было замужней женщине появиться вне собственной избы с непокрытой головой – позору не оберешься. До сих пор ведь говорят: «Эк ведь как опростоволосилась».

Немыслимо было сыграть свадьбу хоть в крестьянской, хоть в купеческой семье без соблюдения таких правил, перед которыми бледнеют все изыски мадридского и французского двора вместе взятых. Книг об этом не писали, передавали навыки от поколения к поколению. Поздно, но все-таки запечатлел Алексей Толстой картину настоящей царской свадьбы на Руси – едва ли не последней такого рода.

«Алексашка Меншиков искал Петра по всем палатам, где слуги накрывали праздничными уборами лавки и подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся за долгие годы занавесы и шитые жемчугом застенки на образа… Наливали лампады.

Стук и беготня раздавались по всему дворцу.

Петра он нашел одного в сеннике, только что убранном свахой, – пристройке без земляного наката на потолке (чтоб молодые легли спать не под землей, как в могиле). Петр коротко передохнул. Опять оглянул бревенчатый сенник с высоко прорубленными в трех стенах цветными окошками. В простенках – тегеранские ковры, пол застлан ковром с птицами и единорогами.

В углах воткнуто четыре стрелы, на каждой повешено по сорок соболей и – калач. На двух сдвинутых лавках, на двадцати семи ржаных снопах, на семи перинах постлана шелковая постель со множеством подушек в жемчужных наволоках, сверху на них лежала меховая шапка. В ногах – куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки с пшеницей, рожью, овсом и ячменем…

– Что ж, ты так ее и не видел? – спросил Петр.