«Идите и проповедуйте!»

Их повергло в смятение не только то, что Анания сразу же пал, сражённый обличением Петра, но и то, и, может быть, прежде всего то, что рушилась вера, что Иисус придёт очень скоро и они вступят в Царство Небесное вместе с Ним.

Окружающие ещё не успели полностью осознать, что им говорил Пётр, как по толпе, наполнившей синагогу, прошелестело:

– Сапфира… Сапфира…

Жена Анании спокойно вошла в зал, удивляясь необычному скоп лению народа. Хотя довольно было времени, чтобы разнеслась весть о смерти Анании, никто не осмелился сказать ей, что произошло.

– Сапфира… Сапфира… – доносилось до её слуха.

«Анания уже отдал деньги», – подумала Сапфира.

Она подняла голову, поискала глазами Марфу из Вифании, отыскала – и наткнулась на взгляд, выражавший ужас, а вовсе не радость и благодарность. Это насторожило Сапфиру. Она огляделась и теперь во всех взглядах, устремлённых на неё, ясно читала лишь один всепоглощающий ужас. Ни следа благодарности. Ни следа уважения. Ужас! Один неприкрытый ужас!

– Скажи мне, – склоняясь к Сапфире, давая возможность ей раскаяться, сказал тихо Пётр, – за столько ли вы продали землю?

Пётр указал на мешочек с серебром, всё ещё лежавший у его ног.

Сапфира узнала мешочек. Всего несколько часов тому назад они разделили деньги, и она унесла половину к тётке, жившей в Вифании. Именно поэтому она и задержалась.

– За столько? – повторил Пётр. Но он уже знал ответ, поднял голову, и глаза его сверкнули.

– Да, – сказала Сапфира, – за столько.

– Зачем согласились вы искусить Духа Господня? – вдруг крикнул в отчаянии Пётр. – Вот, входят в двери погребавшие мужа твоего. И тебя вынесут вслед за ним!

– Нет! – крикнула Мария из Магдалы. – Нет, Пётр! Это жестоко!

– Сапфира! Сапфира! Скажи правду, не утаивай, ради Равви, ради Господа нашего Иисуса! – кричала Мария.

Но кто знает, что слышала Сапфира: она медленно оседала на пол, куда совсем недавно рухнул её муж.

Все молчали, смотрели на Сапфиру, на Петра, на Марию Магдалину, распростёршуюся рядом с Сапфирой. Никто не шевельнулся. Даже тогда, когда служители, те же, что выносили Ананию, приблизились теперь к Сапфире и положили её на носилки.

Сейчас уже никто не хлопал в ладоши, никто не кричал: увы, увы. Синагога безмолвствовала, никто не плакал, и по проходу, образовавшемуся в центре зала, прошёл в молчании Пётр.