До встречи не в этом мире

Таков удел

поэта в позитивном мире,

который раздражает тон

юродивой игры на лире

как чуждом инструменте – он,

впрочем, как соблазн для Граций,

присутствие которых там,

где в сумерках от интонаций

свихнуться не проблема – шарм

высшего порядка. Вот и

ты также залетела вдруг

от осени и скуки, в соты

закрученного дома, в круг

творчества и боли, маний,

где плоти отмиранье – стих

является из оправданий

прекраснейшим.

«Синица в коричневом платье и фартук…»

Синица в коричневом платье и фартук

налипший,

и голос училки, читающей про государство Урарту,

Аргишти —

Все это так скучно – какие-то бзики…

И неинтереснее вьюги

деревья, поднявшие ветки, как в зиг хайль,

на юге.

Ты бредишь, глазами усевшись

в развалинах сада,

махровой сиренью снежинок в руке, покрасневшей,

как гроздь винограда.

А голос гудит, точно муха на белом плафоне

(еще бы),

скрипя, как пружина в тупом патефоне

учебы.

А рядом рябины скрывают приманку,

белея,

как будто их вывернули наизнанку,

украсив аллею,

где я, как урок, не включенный в программу,

скучаю,

тебе объясняю

и сам за тебя отвечаю…

«По бесконечному коридору…»

По бесконечному коридору

ночей и дней

я, как истоптанный снег, который

всех клятв верней,

должен сносить за шаги любимой

шаги скотов

черной душой, неисповедимой

с седьмых потов.

И, возвращаясь, просить у Бога,

что дал им жить,

самоубийства всего живого

не довершить,

должен будить в его сердце милость

нетопырям,

чтобы под утро обратно выпасть

к ее дверям.

«Опять природа замирает…»

Опять природа замирает,

как в сердце, где который год

кровь польская перебивает,

как желтая листва и рот,

что лишь вчера был волен

Вас целовать, забит

стихом, что безнадежно болен.

А дождик моросит.

И я брожу, боясь поставить точку

в стихотворении, которое о Вас…

до простоты вываживая строчку,

спускаясь, словно сумерки в «танцкласс»,

где, кто танцор, а кто тапер – не видно,

где кронам лип так свойственен интим,

а изморось – как анальгин от быдла.