Дом с розовыми наличниками. История про странных обитателей

Могила – это чей-то край земли…

– Умершему?

– Нет, нет, скорей живущим,

тем, кто по жизни катят дни-нули

и по ночам возлюбленных зовущим.

За этим краем бездны пустота,

необозримое холодное пространство;

здесь кажутся никчемным суета

и комнат фешенебельных убранство.

Когда смолкает вся дневная жизнь,

эфир заполнит ультразвук летучей мыши, —

от сна глубокого однажды удержись

и ты услышишь крик в кромешной тИши.

И это звук не лопнувшей струны,

и не разбитой вазы драгоценной,

и даже те, кто в математике сильны,

его не вычислят в формулировке энной.

Предсмертный крик погибшего скворца

звучит ещё пронзительней в тиши…

Но в ночь осколки вдовьего ларца

посыпались с расколотой души.

Глухие причитания старух

сравнятся разве с голосом вселенной?..

И даже тех, кто к посторонней боли глух,

пронзит тот крик до чашечки коленной.

Увы! Осколки эти не собрать:

не существует в мире нашем силы,

которая умела бы стирать

границу между жизнью и могилой.

2.

Россия – древняя несчастная страна, —

рыдают бурь минувших отголоски,

и современные крутые времена

добавили печальные наброски.

Афганистан, чужой Афганистан,

российский календарь кровавой датой

едва-едва лишь метить перестал,

как вновь на кладбище работают лопатой.

И стоны слышатся уже довольно близко —

предсмертный вопль, как колокол в ушах:

Алма-Ата и Душанбе – не Сан-Франциско,

Баку и Грозный – не какой-нибудь Эль-Шах.

…Так много свежевыструганных досок

сгниёт в земле, не став теплом в печи.

И Ярославны слышен отголосок

во вдовьем крике, пролитом в ночи.

3.

О чувствах тела, скрытого во фраке,

не ведает отброшенная тень…

И если предводитель хочет драки, —

немедленно её исполнит чернь.

И пузырясь кровавою слюною,

замрёт на полукрике чей-то рот…

Потешатся правители войною,

а все страданья примет их народ.

Когда же нас история научит,

что мир не есть отрыжка тишины?

Так пусть же вечность пряжу жизни сучит

руками нежной ласковой жены.

Пусть эти руки впредь не испытают

холодную шершавость скорбных плит,

пусть нитью милосердия латают

протёртый бесом мира монолит.

И пусть над вами в бреющем полёте

запнётся истребитель впопыхах.

Вы в пашне жизни новый клин пробьёте,

размазав чернозём на лемехах.

И ваша пусть счастливая супруга

не вцепится в посмертный медальон.