Российский бутерброд

– Все всё видят. И то, что страной и экономикой руководят не профессионалы, а назначенцы из земляков, однокашников, одноклассников и прочих родственников и знакомых. Вы думаете, что у них полные штаны благодарности за то, что Вы их вытащили из грязи и назначили в князи, и они поддержат вас в трудную минуту? Они первые предадут Вас, потому что они в верхах той самой организации, беспринципностью которой Вы так восхищались. Вы хотели создать команду единомышленников, а получилась стая. Вам хочется что-то изменить, я надеюсь, искренне хочется, но почему Вы этого не делаете? Потому что Вам не дают.

Ах, у нас демократия, ах, у нас плюрализм, ах у нас любимая всеми Партия! Если Вы во всё это верите, то снимите розовые очки. Если бы я не стал Вашим партийным единоверцем, а стал им, потому что надо было удержаться на стуле, хрен бы эта руководящая и направляющая получила бы хоть какие-то голоса в городе! Почему? Думаю, что объяснять излишне.

Иван Иваныч, обретя дар речи после всего услышанного, попытался перехватить инициативу, намереваясь ещё раз укорить собеседника в том, что тот «прославился» на весь цивилизованный мир, и даже взял со стола злополучный журнал. Однако, на этот раз Михал Михалыч, вероятно, не контролируя себя, решительным жестом пресёк его намерения. И, как будто зная, о чём собирается говорить хозяин кабинета, продолжил. – Весь сыр-бор из-за этой гнусной статейки? То есть, если бы здесь, – Михал Михалыч ткнул пальцем в журнал, – был кто-то другой, то он бы стоял на моём месте? Прекрасно! То есть вор не тот, кто ворует, а тот, кто попадается? После этих слов он напрочь забыл о том, кто он есть на самом деле, а почувствовал себя пламенным борцом за демократию и социальную справедливость, чуть ли не Ильичём, рвущим на себе в благородном революционном порыве, жилетку и комкающим кепку перед рабочими завода Михельсона.

Иван Иваныч же совсем пришёл в себя и уже собрался закрыть этот театр одного актёра. Однако, взглянув на подчинённого и заметив в его глазах искры одержимости, решил, что тот может сказать ещё много интересного. Пусть говорит. Всё равно судьба его уже решена. С этими мыслями он занял своё рабочее место и принялся внимательно слушать распалившегося Михал Михалыча, уже не обращавшего внимания на предмет своего негодования, а говорящего куда-то в пространство кабинета.