За гвоздями в Европу

Так вот, тот самый Чехов, не разобравшись в задании, приносит с собой в аналитическую приемную Чена, результаты анализа в тонкой пробирке. Ещё приносит некий, непонятный пока читателю, задаток в пятьдесят пять процентов и говорит космическим голосом: «Здорово, брат Пушкин. Ты брат мой. Чего ты тут, брат?»

Пушкин молчит. Насупился тем, что он тут не один гений.

– А я тут три дни кино одно в повторе видел, – продолжает Чехов, – симпатичное кино, бандюганы молодые – озорники все, патриоты, самопальные поджиги, пулеметы (а Чену это все известно с измальства) – все настоящее как в жизни.

Крови не видно, это, батенька вам, – не Америго Веспуччи… но впечатляет, блин мандатский. Девки плачут… жалко девок, жалко талантища такого. Ну, так я Вам советую па—а—смотреть. – Тут Чехов, непозволительно для такой величины талантища изобразил какого—то своего знакомого по общаге, страдающего заикательной болезнью.

– Билеты дорогие, безусловно, но не стоит сокрушаться. Сходите, сходите… Не п—п—п —а—а—жалеете.

– Здрасть! – перебивает его Александр Сергеевич, круто насупясь в чернозавитых бровях, – не до синематографа мне. Я тут жду, когда сейф починят. Не могут вынуть зарплату. Бардак! Представьте себе наше время. Я бы им всем тут… А тебя как занесло? Беда, какая, что ль?

Запахло дешевым спектаклем с минимумом декораций. Потолок высотою до неба. Освещён только пятачок с людьми. Герои выступают из темноты как призраки. Хоть один бы раз тренькнул настоящий трамвай и развеял бы облегающую жуть.

– Где остальное? – строго и сходу, как ловкий гибэдэдэшник, оценивший толщину задатка, спрашивает Чехова неожиданно вошедший Чен Джу. Он, только что, смывши воду в титановом с позолоченным в орнамент сортире, – что сразу же за карманом сцены, – вытирал махровым полотенчиком руки.

– Лефтина, озаботьтесь, сударыня, чистотой средств гигиены. Я вас прошу, милочка, дочь моя приблудная, кха—кхе, будьте уж так любезны. – С классиками жить, кху—кху, по—ихнему выть. Без чистоты и салфеток уже не могу.

Нос воротит.

Аллергический кашель. Долгий, нудный, окаянный, как зудение комара.

Чен Джу, частенько сшибаясь и общаясь с гениями, как—то к этому классическому, длинноватому, но весьма легкому жаргону весьма быстро притерся.

Лефтина ахнула по—бабьи, застопорила каблучком вращающееся кресло, – само собой разумеется, – обшитого шагреневой кожей, – которое как карусельку раскручивал, с виду невинный, но шалун по жизни Александр Сергеевич Хоть—и—Пушкин.