Панна Мэри

Он говорит, что титул сделал бы его смешным в Варшлве, где каждый помнит его дедушку Гавриила Гнезненского, шерстяного и хлебного маклера. Да он, кажется, назывался даже Гнезновер, ей это сказала однажды Герсылка Вассеркранц в припадке злобы.

…Ах! Эти Вассеркранцы, Лименраухи, Моргенштейны. Хорошо еще, что в нашей семье нет ни Пистолетов, ни Медниц. Эсвирь Медница… Я сама видела такую вывеску за Железной Брамой[1 - Предместье Варшавы, населенное евреями.].

Мэри прочла это раз в своем альбоме, но это писал кто-то таким измененным почерком, что она не могла догадаться.

… Я как роза саронская и лилия долин.

Кипит, бушует во мне жизнь… Красота моя ослепляет.

Таковы, верно, были женщины наши, когда евреи покоряли Азию…

Брр… Евреи!..

… Я как роза саронская…

Вся я прекрасна… И нет изъянов во мне.

Она рассмеялась. Глаза её остановились ка губах. Перестала смеяться.

Эти губы – причина её вечных тревог!

Не потому, чтобы они были некрасивы – рисунок их безукоризнен, они алые, прелестные… Но губы беспокоили ее – они выражали что-то… чего сама Мэри не могла ни назвать, ни определить.

– Если я погибну, – сказала она своей двоюродной сестре Герсылке Вассеркранц, – то меня погубят мои губы – увидишь…

Она чувствовала, что владеет собой; своими взглядами, своим голосом, движениями, даже мыслью, сердцем – этому ее выучили, и она сама воспитала это в себе,

Но в губах её было что-то, что было выше её сил, её воли. И она знала, что их ей не покорить.

– Что это такое? – думала Мэри иногда.

Между тем, все впечатления отражались сначала на её губах.

Прислушиваясь к музыке, которую она предпочитала всем другим искусствам и которая действительно трогала ее, Мэри чувствовала, что все звуки касаются её губ. раньше, чем слуха.

При декламации или пении слова и звуки голоса точно ласкали и нежили её губы… Если же кто-нибудь ей нравился, губы её ощущали странное чувство.

Губы мои созданы для поцелуев, но страшны для того, кто целует их, и страшны для меня.

Какое то бессилие овладело ею, какая то истома… – Созданы для поцелуев… – повторяла она полушепотом: – мне кажется, что я не страстна, а… похотлива (так это называет Герсылка). Впрочем, Герсылка слишком много знает и страшно испорчена… она безусловно развращает меня.

– Роза саронская…

Пройдясь немного по комнате, она снова остановилась перед зеркалом.

– Да, да! – шепнула она. – Я должна покорить мир.