Панна Мэри

Хе… хе… хе… Рояль ревел таким нечеловеческим, таким страшным хохотом, что Стжижецкий услыхал где-то позади себя:

– Mais qu'estce que c'est?

Пусть течет кровь, течет! Исчез рояль, исчезла гостиная Лудзких, и m-me Скразская и m-lle Лименраух, исчезло освещение… цветы… все исчезло… осталось одно пространство, и шум, и гул, и море его текущей крови… Кровь касается её ног… подплывает к ним… хочет подняться выше… обдать ее… и не может… Странно, непонятно… В этом наводнении, в этом океане крови, что может, кажется, затопить Альпы, она одна стоит невредима… Кровь волнуется, бушует и кружится вокруг неё, вздымается волнами и пеной, но ни одна капелька не достигает её ног… Рояль под пальцами Стжижецкого зарыдал… Струны издали странный, раздирающий душу, невыразимо скорбный стон отчаяния.

Глаза Стжижецкого стали влажны, он захотел подняться, зная, что все, что он ни сделает, будет смешно… и вдруг у него потемнело в глазах…

– Ах, ах! – вскрикнули m-me Скразская и m-lle Лименраух.

Стжижецкий пришел в себя.

– Mais qu'estce que c'est? – Что с ним такое? – услыхал он сзади себя.

– Не угодно ли вам воды? – подошел к нему молодой Лудзкий с белым цветком в бутоньерке.

Стжижецкий отрицательно покачал головой.

Раздались звуки печальной песни… Вот дух скорбный, смертельно грустный, безнадежный, покинул тело, унося всю свою боль, всю свою горесть… Далеко-далеко от мира, от солнца – далеко от всего, чем живет она. В пустынную серую даль… Ах, далеко далеко, от всего, чем она жила, далеко!.. Но ведь, не будь её, страшен, смертельно страшен был бы сон… и мертвенно безжизнен был бы дух… И ты еще не понимаешь, как я люблю тебя?.

. Не понимаешь, ты не хочешь понять?.. А я не могу, не могу сказать тебе этого… ничего не могу сказать? Если бы я погибал, умирал, и одно только слово «люблю» могло спасти меня, я бы не произнес его, не мог бы произнести…

И песня оторвалась от мысли, осталось одно чувство. Стжижецкий стремился за ней душой, но не настигал ее, не мог. Синее журчание ручья… и что-то непонятное льется из-под его пальцев… Это была музыка человеческой души в её высшем напряжении, в экстазе любви и скорбной тоски.

В груди Стжижецкого что-то металось и рвалось, он точно вырывал свое сердце… и бросал его туда, в угол залы, к тем цветам…

Рояль закачался у Стжижецкого: снова потемнело в глазах.

– Что с вами? Не играйте больше, – подбежала к нему m-me Лудзкая.

«Что со мной?.. Страдаю – значит, живу», – подумал Стжижецкий и встал из-за рояля.