Запоздавший реквием. Сборник рассказов

Это одна из важных частей тела для снайпера, особенно если это женщина, говорил когда-то папа. Родное место для приклада ружья, самое послушное и тёплое гнездо. Мурашки всё ещё бегали по плечу, а пальцы не могли оторваться от поглаживания. Запах пороха окутывал моё воображение. Ариф сидел за первой партой, справа от меня, и не скрывал своих тайных страстных взглядов. Заметив его пристальное внимание, я вдруг проснулась от глубокого сна.

– Слушаю Вас, Надежда Александровна, – наконец, заикаясь, смогла выговорить я.

– Повтори тогда, о чём же я рассказывала, – решила проверить меня учительница.

– Справедлива та война, которая неизбежна, – повторила я.

Наверно, вы тоже догадались, что я абсолютно не слушала рассказ учительницы. Но решила хоть что-то сказать, чем, похлопывая глазами, просто молчать. И, кажется, мне повезло. Я знала наизусть одно из предпочитаемых и часто используемых ею высказываний. Надежда Александровна любила, произнеся эту фразу, осмотреть весь класс и переспросить кого-то на всякий случай, чтобы быть уверенной, что её все слушают.

На этот раз «жертвой» её разведки стала я.

В классе воцарилась тишина, несмотря на то, что пару минут назад прокатилась волна смеха над моими, никому не понятными действиями.

Это событие произошло давно – весной 1942-го года – когда мы учились в десятом классе. Папы уже не было в живых. Придя домой, я рассказала маме о случившемся на уроке. Сначала она немного рассмеялась, но узнав о моём желании уйти на фронт, загрустила.

Делать было нечего, я была категорична в своём решении.

Когда мама пошла на кухню, чтобы накрыть на стол, я быстренько поднялась на чердак. Осторожно проводя рукой по небольшой кучке сухого сена, я нащупала оставшееся от папы ружьё. Странно, но руки совсем не тряслись. Ах, как же надменно мой указательный палец держался на спусковом курке!

Вдруг я заметила бурое пятно размером с двадцатикопеечную монету, на стволе ружья.

Я была в бешенстве. Как же оно могло покрыться ржавчиной?! Я же почти каждую неделю протирала «моего любимого друга», смазывала маслом и берегла как зеницу ока. Это было единственное, что осталось после смерти папы. Я даже дала ему имя «Неустрашимый».

Услышав зов мамы, я быстро спустилась к столу.

– Неустрашимый, вернусь, перевяжу твою рану, – поцеловав ствол ружья, прошептала я.

Неохотно хлебая обед, я только и думала о его «ране».