В координатах мифа

Вижу, как из дорожного старого рюкзака

волком глядит предательство паспорта заграничного

с ужасом обреченности вечного чужака.

Без слов

Говорят, в Отечестве нет пророка,

да и кто б узнал его, если – есть?

Но зато опять на хвосте сорока

притащила сдуру худую весть.

…А в чужое сердце влетишь с разгона,

так тебя проводят – «на посошок»

полной чаркой спелого самогона.

Сумасбродно, ветрено… – хорошо!

…А потом – привычный рассол на завтрак.

Хоть полвека пей, все равно – тоска.

Ты чужой здесь и… не сегодня-завтра

упорхнешь, как ласточка с облучка.

…но пока… молчи! На душе бездонно.

Все, что важно, сказано и без слов.

Просто Бог, шутя, раскидал по склонам

золотые луковки куполов.

Просто остро пахнут лещом и тиной

на равнинах волжские рукава.

И тебя пронзает гусиным клином

ножевая русская синева.

Провинциальное

…И неважно, где он и как зовется —

городок с часовенкой под ребром.

Ночью время черпаешь из колодца,

до утра гремишь жестяным ведром.

И душа наполняется зыбкой грустью.

Все застыло будто бы на века

в закоулках этого захолустья.

На цепи по-волчьи скулит тоска.

…колосится утро над бездорожьем.

На лугах – ершистая трын-трава.

Вот бы враз оторваться, сдирая кожу! —

Отболев, отникнуть, но – черта с два! —

Как ни бейся – хлесткая пуповина

неизменно тянет тебя назад.

…у хозяйки – брага (к сороковинам.)

На столе – портрет (утонувший брат.)

На цветастом блюдце – свечной огарок.

Кислый квас – во фляге. В печи – блины.

На плакате выцветшем – Че Гевара,

и ковер с оленями – в полстены.

Даже то, к чему ты едва причастен,

прикипает к памяти навсегда.

В сенокос – царапины на запястьях

да жара без продыху – ерунда.

От того, что было сплошной рутиной —

горячо и больно, по телу – дрожь…

тишина колышется паутиной —

даже выдохнуть страшно,

а вдруг порвешь?

Не парижское

Улицы не парижские… Ветер гуляет кочетом.

Голуби над задворками. Нудные холода.

У пацанов с окраины папы – сплошные «летчики».

Рано стареют матери. Чадно горит звезда.