Чимитеро

Виола шла на чимитеро почтить память погибшего мужа. Он был сборщиком винограда: профессия, своей опасностью вынуждающая трудягу заранее готовить себе погребальный костёр. Однажды Фортуна повернулась к Феликисиму Эннею – мужу Виолы спиной и тот смешал свою кровь с виноградным соком.

«Когда человек умирает, он вдруг становится тебе неприятен, возможно, не признаваясь себе в этом, ты начинаешь испытывать отвращение к телу, которое какое-то время назад ласкала и покрывала поцелуями и, ждёшь, когда же, наконец, унесут отсюда эту мерзость – труп – вещь, которую все стараются обходить стороной» – размышляла она.

Я ответил ей, что и сам допускал мысль о том, как в детстве, мы инстинктивно уничтожаем всё, кажущееся нам неэстетичным, взрослея, мы лишь становимся менее радикальными, но всё так же не любим сломанных предметов, страшных и грязных бродяг мы сторонимся, с негодованием топчем насекомых, ползающих под ногами. Мы терпеть не можем грязь, хоть сами целиком состоим из грязи. Эстетика в какой-то момент становится для нас выше морали, может быть, в тот момент, когда нам начинают запрещать играть per lusus naturae. [6 - С уродом (лат.).]

Мы говорили долго, всю дорогу до кладбища. Сейчас я уже, правда, не помню, как случилось то, что пошёл сюда вместе с ней. К концу пути она стала заметно прихрамывать, кажется, поранилась об острый камень на дороге. Я предложил ей сделать привал, но она лишь отшутилась: «Если что-то тебе мешает, значит, ты на верном пути».

Она украсила цветами могилу, постояла немного в молчании и мы двинулись обратно в город.

Всё абсурдно, ибо всем управляет время.

Ночью, лёжа рядом с ней под одним одеялом, я прислушался к её дыханию. Мерные вдохи и выдохи, казалось, заставили космос остановить свой ход. Её дыхание разливалось в темноте, в полной статике. Каждый новый вдох не был вторым или третьим, он был её вдохом – звуком, раздающимся в пространстве, лишённом начала и конца.

Я положил голову ей на грудь и всё, чего я по-настоящему хотел в тот момент – чтобы стук сердца, который я услышал, никогда не прекращался.

Выйдя на балкон, вдохнуть свежий, сырой воздух я посмотрел на небо – в нём мерзко светились жёлтые звёзды.

Где-то в дали глухо звучало «диско». Я понял тогда, что люблю.

Следующим вечером, я разложил перед ней Таро. Раскладывая, я читал стихотворение, сочинённое мной ещё в годы юности, когда в крови моей были лишь вино да кикеон, а головы, кажется, вовсе не было на плечах.