Метастансы (сторона А)

Рок-н-ролльщик, спортсмен и секретарь комсомольской организации постепенно деформировался в «проклятущего поэта» и алкоголика. Шесть струн болгарского «Орфеуса», подпалённого в костре, нехилые вылазки в петербургское сопливое пространство, и девочки, пишущие длинные курсистские романы… Гнилая романтика леса и деревенские танцы с томиком Рембо в кармане. Областные олимпиады по математике и биологии и разбитые очки в пьяных спорах о Моррисоне. И верные друзья, рисующие, стихоблудствующие, гитарощиплющие. Именно тогда рождались темы для картин – «Девочка на шару», «Бурлюки на «Волге», «Спирохета, вызывающая сифилис», «Декабристы будят Герцена»… И тексты, тексты, тексты… Первая отповедь из журнала «Парус» о несоветскости стихов и первые песни в соавторстве с Винни (теперь он доктор философии в Нидерландах).

Это было одновременно «stairway to heaven» и спуск в преисподнюю, поиск «house of rising sun» и «пути в сторону леса». Почему-то сейчас захотелось это вспомнить… Для нестатистов того пространства, да и для себя. Тот момент, когда возраст Рембо и Божидара не позволял врать и слушаться классиков.

Нюхайте, пяльтесь и прыгайте назад на четверть века. Тогда я стал Кельтом. И перестал быть мальчиком…

Конар-хисти

Нарисуй меня черным всадником

В инквизиторском белом костре,

В императорском сюртуке

И в агонии бледных сумерек.

Распиши это небо мной,

Пьющим затхлость монашеской кельи,

Офицером английского флота,

Менестрелем-бродягой севера.

Вышей образ мой на плаще

Матадора или мессии…

И в бурлящем стакане ваганта,

И на вывеске дома терпимости,

И на крыльях подбитого лебедя

Пусть глаза мои будут осенние.

Выжги профиль мой на груди

У седого крупье Монте-Карло,

На цыганском платке у торговки,

На борту корабля из Испании…

Но когда ты вернёшься ко мне,

Я спою тебе песню кельта —

Гимн моей негритянской России,

Ослеплённой и преданной пеплу.

И когда в поцелуйном преддверии

Ты протянешь мне губы печальные

Я умру.

Ибо я не любил тебя.

Ты простишь. Ибо Смерть – тебе имя.

Закатный плач

Дмитрию Лапушкину

Скрипач играл Сарасате,

Ветер выхлёстывал лица.

Тоска до кровавой рвоты

И смех истеричных глаз.

Но тихо сошла Богоматерь

С убийцами сына проститься.

Огонь наводил позолоту

На старые зеркала.

Деревья сплетались с закатом,

Меня приглашая на танец,

Да я ведь игрок, а не зритель

Пути сквозь петлю на погост.