Чужие воспоминания

Ведь снились же до столба: третьего дня – угол чьего-то загородного дома, с прижавшейся к багровой железной крыше старой, высокой, вскипающей листвой от внезапно налетающего ветра, липой (а за домом, буквально в версте – непонятно как образовавшийся там древний, нелепый, богомерзкий град Вавилон); дня четвертого – смеющийся беззубым ртом и беспрестанно многозначительно подмигивающий щербатый кучер Осип, в черкеске с серебряными газырями, держащий в красной мозолистой руке странного вида курительную трубку с длинным чубуком… Так что черный телеграфный столб с торчащими на две стороны, похожими на кошачьи усы, обрывками медной телефонной проволоки совершенно не выбивался из ряда обычно-странных ночных образов, и поэтому никакой настороженности у мало верящего в разные там дамские бредни (ну… вы знаете о моде на все эти сонники и пр.

) Шалмея не вызывал. Черный столб снился еще четыре раза. Все четыре раза Шалмей не утратил твердости духа, и со свойственным, почитай, всему мастеровому люду равнодушием игнорировал навязчивое видение.

На пятый раз столб появился в образе проступающей из мокрого и будто бы даже скользкого, как разведенный крахмал, тумана (уж так ему привиделось) темной римской колонны, в коей Шалмей, уж и неведомо как, узрел вертикально стоящий кларнет. И тут на Рыбина сошло откровение – он, наконец, понял, как по-новому можно крепить трость к кларнетному мундштуку.

Веры в мистическую природу картин Морфея сие сошедшее откровение не прибавило, но материальную выгоду принесло явную – слишком уж хорошие стали выходить у Шалмея мундштуки.

Когда спрос на продукцию мастера пошел в гору, Шалмей начал ставить на чудесных мундштуках свое клеймо – рыбу. Но рыба на клейменых мундштуках Михаила Егоровича вышла слишком уж своеобразная: более всего она напоминала знак бесконечности, а если повернуть, то, пожалуй, и цифру восемь. Мундштуки эти впоследствии так и прозвали – Шалмеевскими восьмерками.

Софья Андреевна в это утро была необычайно тиха и задумчива.

– Скажи, – произнесла она, даже не взглянув на горничную Варю, застилающую свежей, оливкового цвета скатертью, обеденный стол, – к чему снится мышь?

Варя промолчала, то ли не услышав обращенного к ней вопроса, то ли просто не зная, какого, собственно ответа от нее ожидают.

– Вот и я не пойму. Почему мышь? Мышь, – повторила Софья Андреевна, смешно протянув шипящий звук, еще раз удивленно хмыкнула и, накинув на изящные свои плечи легкую кружевную шаль, вышла в сад.