Бьюик полный шлюх. Новеллы

Ее лицо окаменело и она почти выбежала из кафе.

Пока он рассчитывался с официанткой, она успела уйти метров на сто, причем шла не к "Менделеевской", а к следующей станции, к "Савеловской".

Он пошел следом и уже почти нагнал ее под акведуком, когда возле нее притормозила девятка. Место там было безлюдное, время не то, чтобы позднее, но людей на улицах уже не было. В Москве в десять часов вечера люди так просто на улицу не выходят.

Из машины вышел чеченец и обратился к нему с каким-то идиотским для Москвы вопросом, поглядывая на нее украдкой.

Типа не знает ли он, где тут спорт-бар, в который они едут с друзьямм. В девятке их было несколько человек, и остановились, потому что подумали, что она одна. А тут появляется он и явно вопрос был придуман сходу.

Он понятия не имел ни о каких спорт-барах тут, но подробно объяснил дорогу, потом взял ее под руку и они по мосту пошли к Савеловскому вокзалу. Девятка стояла на месте, и он чувствовал взгляды чеченцев, только что упустивших верную добычу.

Ее поиски "мужа" делали ее легкой добычей, сладкой жертвой эгоизма и сластолюбия мужчин, но эгоизм ровно в той же мере двигал и ею, поскольку она искала роль, а не человека, функцию и обстоятельства, а он не соглашался на роль функции и не мог предложить ей те обстоятельства, которые она сочла бы приемлемыми и достаточными.

Впрочем, он хорошо знал, что в части обстоятельств она способна на гигантские компромиссы, знал по ее рассказам.

По всему выходило, что решение придется принимать ему, и он принял его как нечто неизбежное и не зависящее ни от чьей воли, а только от подспудных желаний двух эгоистов.

– Это нож, – сказал он. – Тебе он пригодится.

Нож был большой, как у Крокодайла Данди. Самое то для нее. Таким можно отбиться, просто размахивая им, как шашкой.

– Возьми в руки, попробуй. Не слишком тяжелый?

Она неопределенно передернула плечами, но ее тонкая рука крепко держала тяжелую рукоять ножа. Он взял нож из ее рук и положил его в бардачок.

– Зачем он мне? – спросила она, наверно, чтобы не молчать.

– Не знаю, ты ездишь на машине, мало ли что. Подбрось меня домой.

Они ехали по ночной Москве, и ему почему-то стало страшно. По-настоящему. Но ничего уже нельзя было изменить. И он сомневался, что вообще можно было что-то изменить. Перемены – это ветер, откуда приходит, туда и уходит.

По дороге он купил в ларьке пиво. Пиво всегда его успокаивало.

Все уже было сказано. Иногда он думал,что все было сказано задолго до его рождения.