Ночное солнце. Стихи

Умирая в болезни, мы даем свое согласие отчасти,

Отдавая постепенно жизненные силы, здесь же – поверьте,

Без малейшего приятия конца – собственное полноправное участие

В уничтожении… самого себя? Как?.. Стоящего на ногах, теплого,

Готового бежать, дышать, смотреть, вертеть… Боже!

Не готового только зависеть, ненавидеть, терпеть… Сердце замирало

и ёкало…

И значит, не было выхода никакого, нигде, никуда и туда – тоже!

К акцентной речи

Этот волглого ритма возвратный, упругий порыв,

Эти волны слогов, теплых стоп череда и приливы!

Как бы ни был расслаблен ход мысли и сладко-ленив

Или горько-подавлен – как будто невольно игривы

Наши лучшие чувства, размер их со дна достает

Удивленной души, принуждая к роенью и строю, —

Так, наверное, в школе военной берут в оборот,

Ставят сонных и слабых насильно в затылок герою.

Есть волшебная прелесть в звучанье.

Не впускающий штатскую речь, – как акцент иностранный,

Потому что приструненный голос души, ее зов

Слишком, что ль, угловат, а сама она слишком туманна.

И сказаться без слов, как хотел того Фет, норовит,

Обнаружить младенческие и интимные жесты,

Не сгибается, гибкая, нет, презирает кульбит

Переносов, цезур, главным образом, строки ей тесны.

Ее искренность терпит какой-то неясный урон.

Или чувства застенчивые вдруг становятся резки?

Вот и сносит тихонько стопу, разрушает заслон

И ручонку протискивает в стиховые отрезки,

Хочет, глупая, слиться с приватным акцентным стихом.

Как детей обучала французскому строгая Долли,

Непосредственностью поступаясь – ужель волшебством

Пренебречь? – ради все-таки лживой рифмованной боли?

«Я белая ворона, вот я кто, и знала…»

Я белая ворона, вот я кто, и знала

Об этом, кажется, с пеленок, сколько себя помню;

Как думаешь, легко ли мне было, мало?

О, не жалуюсь, это условие службы в каменоломне,

Куда я взята была в науку к исполину.

«Неприспособленная, витает в облаках», – так говорила

Моя первая учительница по имени Антонина,

По прозвищу «Жаба»: сквозь зубы злобно слова цедила.